Так называемые голубчики

— Не можешь ведь, голубчик, пообещать, что останешься навсегда. Опять болота твои позовут, опять леса, опять ты где-то понадобишься, я уж и представить не могу где, а из тебя слова не вытянешь. Может оно, конечно, и к лучшему.. Но ладно, я не о том. Этого разговора Игорь ждал с тех пор, как они с Серёгой впервые переплели пальцы. Несмело, неуклюже. Сначала как больше чем друзья со школы, а затем как возлюбленные пятнадцать лет спустя. Они поняли друг друга без слов и взглядов, и в то мгновение Игорь был безмятежно счастлив. — Ты не можешь пообещать, а я, — Жилин сделал паузу, — Хороший мой, я не хочу об этом просить. Неправильно это. Заставлять, условия ставить, вот это вот всё. К этому и шло, он ведь ждал, готовился, думал много раз, что скажет. Думал, как вывернется наизнанку, предаст, забудет, оставит леса, где так нужен. Проклянет, затопчет, вырежет из себя все нечеловеческое. Все, о чем не знает Серёга, все, чего нельзя понять, и даже коснуться. Разве что увидеть во сне мельком, ощутить в ветре, подслушать в шелесте луговых трав. Себя перекроит, переступит через мыслимое и немыслимое, и даст обещание. Любой ценой даст, на крови поклянется, на горячих слезах, на собственном прахе, что не уйдёт. Останется. И мысленно Игорь отрекался каждый день, каждый раз, глядя на Жилина, он думал, что готов потерять самого себя, если Серёга попросит. Но он не попросил. Игорь выдохнул хрипло и, казалось, болезненно. Готовый распрощаться с целым миром и заточить себя в клетку из одного единственного слова, Катамаранов вдруг получил свободу. И прекрасно осознавая ее цену, не смог отказаться. — Спасибо, — единственное, на что хватило сил. Жилин слабо улыбнулся. Игорь видел, как он устал от бесконечного ожидания, на которое никогда не жаловался. Рядом с ним полковник всегда жил моментом, а когда Катамаранов вновь пропадал - надеждой. Точно так же, как один не мог изменить естественный порядок вещей, второй оказался бессилен против гнетущей неизвестности, в которую превратилась вся его жизнь. И пускай их общее, взращенное по воле провидения чувство никогда не развеется, обрекая обоих на одиночество. Пускай оно разольётся в груди раскалённым свинцом, расплавит рёбра, легкие, но пощадит тонкий слой кожи, сквозь который будет мерцать, напоминая о себе до конца дней. Это ничего. Перетерпят, забудутся - кто в работе, а кто на дне бутылки. Пускай.