Так называемые голубчики

В отделении кожаный ежедневник полковника Жилина всегда был плотно закрыт на кнопочку и положен лицевой стороной на стол. А вот дома — не так, дома, небрежно открытый, валялся на диване, на тумбочке, на кухне, на подоконнике. За время сожительства и тёплых отношений Игорь научился подмечать красноречивые жесты Серёги, который о своих чувствах говорил прямо только дойдя до кондиции, и то не алкогольной, а эмоциональной. Жилин никогда ему скажет «я тебе доверяю», нет, он беспечно, неосознанно оставит свой чуть ли не личный дневник на видном месте и бровью не поведет. Игорю этот факт был дороже всего на свете. Будучи человеком, безусловно, честным, Катамаранов ни разу не подглядел из-за плеча, если Жилин при нем что-то записывал. Не подглядел и не собирался. Но и любопытным он был в той же степени, что и честным, поэтому спросил разрешения. Вопросу Сергей удивился, он даже не догадывался, что Игорь в принципе обращал на блокнот внимание. — Читай, — говорит, — голубчик, чего тут прятать. Попросил об одном - перелистывать недописанные стихи. В общем-то записи были достаточно простые, обыденные. Какие-то чёрканья, каракули, кружочки, звездочки, не начатые списки дел, чей-то номер телефона, переписанные несколько раз шутки, корявый автопортрет, краткие заметки о прошедшем дне, и часто повторяющееся одинокое «домой». Наверное Игорь такого и ожидал, но вынужден был себе признаться, что очень надеялся увидеть хоть где-то кривое и неразборчивое собственное имя. То есть, наверняка это было во всех стихах и даже не имя — красиво скрытое в рифмах движение губ, его нескладный образ между строк, его всё. Но тем нежнее Катамаранову представлялась обыденность. Не поэзия, а унылая ментовская рутина, от которой полковник ускользает, забываясь в мыслях о своём бешеном, и записывает что-то бессвязное, пусть хоть что Игорь дурак и балда. А там не было и этого. Игорь положил ежедневник на подлокотник дивана и изо всех сил притворился невозмутимым, даже о чем-то пошутил. А Сергей, может и был в своих чувствах сдержан, по отношению к чувствам других проявлял большую чуткость. Видит же, что сидит голубчик как в воду опущенный, хотя в случае с Игорем, скорее, как за уши вытянутый из болота. Спрашивает прямо, но ласково, чего такое стряслось и добавляет задумчиво, что вроде бы не писал ничего компрометирующего. — А мог бы, С-Серёг, — отвечает неопределенно, — Там бы это, ну хоть слово. Про меня. Сергей посмотрел на него со смесью бескрайней нежности и удивления. — Там, голубчик, о тебе говорится постоянно, аж самому стыдно. Ты чего? — Жилин потянулся за ежедневником и принялся показательно листать страницы. Ни слова об Игоре. Как не было, так и нет. Тыкал пальцем в надписи о том, что домой хочется, а про него не... И тут Игорь понял. Ну, Серёга, как же у него голова работает просто. Ассоциация банальная до слез, и как он стихи пишет такие выразительные? А Игорь? И сам не лучше, дурак дураком, всё на поверхности, а он как обычно на дне. Серёжа весь свой мир сузил вокруг Катамаранова, а его имя облачил в короткое слово, которое еще меньше, чем Игорь, но больше, чем целая вселенная. Дом. Он его домом своим считает. И живут теперь у Игоря прямо под солнечным сплетением два пушистых кота. Тихое, произнесенное Серёжей почти целомудренно «я люблю тебя», и разумом зашифрованное, но написанное сердцем и отвратительным почерком в кожаном блокноте «домой хочется».