А ведь это были лишь один взгляд и разговор.

День выдался весьма насыщенным. Поездка до Москвы оказалась быстрой и комфортной, правда, практически в полном молчании, поскольку Федор был полностью сосредоточен на работе в планшете, почти не выпуская его из рук, за исключением редких остановок и перерывов на кофе, которые в большинстве случаев проводились в компании рабочих дел. Николая он предупредил об этом еще в самом начале, за что искренне просил прощение и обещал уделить внимание вечером. Николай после этих слов еще долго пребывал в крайней степени смущения из-за двусмысленности почти небрежно брошенной фразы. По приезду в бывшую столицу и забронированную гостиницу, Федор забрал ключи от номеров на ресепшене, держав в другой руке небольшой чемодан. — Николай Васильевич, ваш ключ от... — Господи, прошу вас, прекратите обращаться ко мне на "вы", — почти взмолился Николай. Федор постоянно на протяжении всего пути обращался к нему на уважительное "вы", что заставляло чувствовать себя до невозможности неловко. — Я чувствую себя невероятно старым, когда вы так говорите, а я ведь всего старше на пять лет. — Ох, вот как. В таком случае, пусть это будет обоюдно. В конце концов, мы не во дворце, а я вовсе младше, — совершенно спокойно согласился Федор. Гоголь смог выдавить из себя лишь кивок, коря себя за безосновательную вспыльчивость и резкость. Ключ он, кстати, всё же забрал и проследовал за Достоевским. Лишь подойдя к своим номерам, Федор остановился. — Да, что я хотел сказать, — вдруг вспомнил он, — банкет в девять, через три часа выходим, сейчас можешь отдыхать. Приятного вечера. — Я понял, спасибо. Оказавшись за дверью с другой стороны номера, Николай только сейчас позволил себе наконец ослабить галстук, начав тяжело дышать. Сердце готово было разорвать к чертям его грудную клетку. Этот Достоевский... Да что, блять, такое происходит? Что из всего имеющегося заставляет его так нервничать рядом с ним? Ничего ведь особенного. Федор даже не делает ничего похожего на то, что могло бы заставить нервничать, но с Николаем происходит именно это. Этот мальчишка, иначе не назвать, сам не понимает, что творит своим абсолютно обыденным поведением. На самом ведь деле, Николай не то, чтобы против происходящего, но это заставляет чувствовать себя неуверенно. Он, в конце концов, сам не мальчишка. Это не он должен чувствовать невероятную неловкость и смущение. Федор, конечно, не столь глуп и наивен, но определенно не должен был догадаться. Поведение Николая вполне можно списать на непривычность компании неожиданного наследника российского престола. Гоголь вышел в ровно указанное время. Посмотрел на время на часах и прислонился спиной к стене напротив номера Достоевского. Минуло пять минут, потом и все десять. Федор по-прежнему не покидал номера. На пятнадцатой минуте Николай решил постучать и узнать в чем дело. — Федор, как вы? Всё в порядке? — он даже не скрывал в голосе беспокойство. — Да, прошу прощения, можешь войти, — послышалось за дверью, и Николай неуверенно вошел. — Ты ведь сам просил меня обращаться к тебе на "ты". Я просил то же самое. И в итоге? Ты продолжаешь это делать. На лице Федора виднелась хитрая улыбка. Ни намека на раздражения, хотя Гоголь почувствовал вину. Стоит признать, что это было не совсем честно с его стороны, но с легкостью обращаться к Федору на "ты" он не сможет сразу. — Виноват, постараюсь исправиться. — Надеюсь на это. — Почему не галстук? — вдруг спросил Николай, заметив, что Достоевский держит в руках бабочку, которая, на самом деле, совершенно не подходила к его костюму и образу в целом. Кажется, на вчерашнем банкете он был в галстуке. — Мне неловко признаться, но я совершенно не владею навыком завязывания галстуков, — с прикрытым смущением ответил Федор, прикладывая бабочку к шее. Вид в зеркале отнюдь не выглядел презентабельно и не вызывал удовлетворения от внешнего вида. — Если не ошибаюсь, вчера на тебе был галстук, — Николай с героическим усилием заставил себя не использовать уважительное обращение. И заметил, что этим был весьма удовлетворен Федор, обратив на это внимание. — Вчера, увы, мне помогла горничная Зимнего дворца, — от неловкого признания Гоголь едва смог подавить нежную улыбку. Стоит отметить, что Федор с ним довольно откровенен. Вопрос лишь в том, со всеми ли он такой или это по некой причине удостоился лишь Николай? Впрочем, сейчас это не так важно. — Я помогу, — неожиданно решительный порыв помочь застал врасплох вовсе не его. Мужчина прошел вглубь номера, взяв брошенный на кровать галстук. — Ох, нет, не стоит, — попытался отнекиваться Федор, почувствовав растерянность. — Ты же сам видишь, что без галстука никак, — твердо произнес Николай, подойдя к молодому человеку. Тот замер на месте, расширив глаза от удивления, но, тем не менее, не возражал. Гоголь между делом заметил не столь значимую, но вполне ощутимую разницу в росте. Если в первую встречу Достоевский показался ему довольно высоким, что, впрочем, так и есть, то сейчас нет. Между тем сам же Федор прикладывал волевые усилия выстоять на месте, смотря куда угодно, но не на умелые руки, облаченные в белые перчатки, и ни коем образом не на сосредоточенное лицо с чуть нахмуренными светлыми бровями. Затянув узел, Николай наконец заставил себя отойти. — Теперь лучше. — Да, спасибо, — Федор отвернулся к зеркалу, поспешно застегивая пуговицы на пиджаке. Бросил беглый взгляд в сторону часов и спохватился. — Осталось мало времени, нужно поспешить в Кремль.

***

Этим вечером Николай пришел к очевидному и единственному выводу. Достоевский, как бы то ни было, солгал ему самым подлым образом, обещаясь уделить внимание вечером. Едва они перешли порог Кремля, как Федора попросили пройти в другое место, чтобы позже представить гостям. Николай согласился, понимая, что поездка, как никак, деловая. Но после торжественной части мероприятия ничего не изменилось. Достоевскому, как и в Петербурге, не давали проходу и даже нормально отдышаться от постоянных разговоров, практически не выпускали из своих капканов, ведя увлеченные беседы. Тогда пришел второй вывод: москвичи в разы общительнее и наглее. Третий вывод был сделать еще немногим позже, когда Гоголь признал, что Федор в любой ситуации и положении прекрасен. Улыбался и делал вид, что всё отлично через силу, слегка испортилась прическа, галстук и подавно был уже ослаблен вместе с расстегнутым пиджаком. Образ идеального молодого человека держался на нем до конца. — Николай Васильевич! Какая неожиданная встреча! — послышался поблизости чей-то голос. — Нечасто же вас можно увидеть в Москве. Гоголь в мыслях проклял этого человека еще до того, как повернулся. И ни капли не пожалел. — Иван Александрович, — натянуто улыбнулся он, — рад встрече. "Да чтоб вас. Просто исчезни с глаз моих и не порти этот и без того отвратительный вечер". Гончаров ответил такой же улыбкой. — Какими судьбами? Не успели на торжество в Петербурге? Или захотели еще раз посмотреть на лик Федора Михайловича? — В таком случае могу лишь похвастаться, что уже дважды видел наследника, в отличие от вас, — на самом деле больше и дольше, но стоит упустить этот факт. — Видно, вы гордитесь этим событием? — А вы, видно, уже готовы от треснуть от зависти? Словесная перепалка временно сменилась молчаливым метанием молний. — Ах, да, кажется, ваша последняя книга оказалась провальной? — вновь заговорил Гончаров, попытавшись задеть за больное. — Не ошибусь, сказав, что вы уже три года пишете рассказ, о котором торжественно заявили на одном из мероприятий? — Даже для рассказа требуется вдохновение, а творческий кризис никто не отменял! — Продолжайте оправдываться этим дальше. Наступившее молчание продлилось от силы минуту. — Приятного вам вечера, Николай Васильевич, — хмыкнул Иван. — Не могу пожелать вам того же, — бросил в след Николай, усмехнувшись мгновенной реакцией мужчины. Покончив с этим воображалой, Гоголь попытался найти в толпе Федора, но все попытки потерпели крах. От досады Николай залпом осушил ближайший бокал вина. До конца вечера, благо, никто более не беспокоил Гоголя своей компанией и бесполезными разговорами. — Как ты? — на его плечо легла рука Федора. Он устало обернулся к нему, поставив на стол очередной пустой бокал, на что сразу же обратил внимание Достоевский, учел, но пока не придал особого значения. — Мне жаль, что так вышло. Не думал, что в Москве мне и вовсе не дадут продыху. — Нестрашно, — отмахнулся Николай. — Ты уже закончил? — Вообще, я еще с час должен здесь быть, но я смог отпроситься уйти раньше. Думаю, тебе стоит поспать. Неважно выглядишь. — Кажется, просто перепил. — Оно и видно. Федор помог Николаю добраться до его номера, воспользовался ключом, что любезно отыскал Гоголь в одном из своих карманов. Мыслишка, промелькнувшая в его ускользающем сознании, показалась весьма заманчивой. И состояла в том, чтобы воспользоваться ситуацией и раскрыть все карты, но состояние, да и какая-то обида, толкали на выбор сна. Ему Николай и сдался. Достоевский с горем пополам доставил его до кровати, налил стакан воды, и покинул номер, сам чувствуя нарастающее желание сна. К черту все эти мероприятия, просто дайте уже поспать нормально.

***

Утром Гоголь чувствовал себя разбитым и помятым, сидя напротив совершенно собранного Достоевского. Не заявись он с утра пораньше (хотя десять утра сложно назвать "пораньше"), Николай бы продолжил спать хоть до обеда, но отказывать было неудобно, а уж тем более Фёдору вдвойне, поэтому оставалось только терпеть мучительную головную боль и дикое желание лечь спать. Перед ним на столе пусть и стоял бодрящий кофе, предпочтение всё же отдавалось минеральной воде и любезно предложенной таблетки от похмелья. Николай чувствовал себя неуютно, какое-то неприятное ощущение вины сдавливала горло похлеще похмелья, хотя, казалось бы, он ничего серьезного не сделал. — Я... — неуверенно начал он после затянувшегося молчания после коротко брошенных фраз, — вчера ведь ничего не натворил? Мне жутко неудобно, что доставил проблем и позволил себе переборщить с алкоголем. — Не стоит об этом беспокоиться, — с легкой хрипотцой ответил Федор. — Ничего, кроме постоянных признаний в любви ты не натворил. Гоголя в этот момент словно молния прошибла. Он распахнул глаза от удивления и охватившей паники, на какое-то время даже показалось, что отвратительное состояние покинуло его. — Я... Федор, это не то, что ты подумал... — Я шучу, — перебил его Достоевский. — Ты едва ли был в состоянии самостоятельно ходить и говорить в целом, не нервничай ты так. — Да, конечно, — тише ответил Николай, почувствовав, как пересохло в горле, и после нескольких глотков минералки отвёл взгляд к окну. Федор сощурил глаза, с некой толикой любопытства следя за мужчиной. Какое-то коварство плясало в глубине его необычных глаз. — А вот ты не стал бы так шутить. — Что? — Не стоит делать вид, будто не понял меня. — Так ты всё понял, — невесело усмехнулся Гоголь под напором выразительных глаз. Хотелось хвататься за голову. Насколько же всё было очевидно со стороны, что по прошествии всего пары дней всё стало предельно ясно. Выдал себя с потрохами как подросток. — Мне жаль, что всё так вышло. Я не должен был. — Николай. — Я всё прекрасно понимаю, поэтому не смею ничего требовать и на чем-то настаивать, я был готов к любому исходу и знал, на что иду, но... — Коля. — Я также приму на себя всю ответственность и любое твоё решение. Нечто подобное категорически неподобающе наследнику престола, мне это прекрасно известно, но, тем не менее... — Николай! Гоголь вздрогнул, замолчал, подняв неуверенный взгляд на Федора. Его нахмуренные брови и сложенные руки на груди красноречиво сообщали о его раздражении. Но что не так? — Дай мне сначала сказать, а уж потом, при желании, сможешь продолжить корить себя. Для начала, возможно, отвечу на не озвученный вопрос: да, это было слишком очевидно, я всё понял еще в день нашего знакомства. Далее, если тебя беспокоило то, что ты мужчина, спешу напомнить, что я половину жизни провел в Европе, где подобное в порядке вещей, поэтому я совершенно спокойно отношусь к однополым отношениям. И последнее, то, что я наследник, ничего не меняет. Открою секрет, я никогда не хотел им становиться и пошел на компромисс с императором, что если вообще взойду на престол - буду иметь право покинуть его по истечению пяти лет правления, далее на всё моя воля. Ошеломленный Николай такими неожиданными открытиями некоторое время пребывал в ступоре, не находя слов в ответ. Это было... весьма приятное заключение. Когда Гоголь заметил, что терпение Достоевского начинает заканчиваться от затянувшейся тишины, то поспешно сообразил: — В таком случае, это значит, что..! — Нет. — Но ты даже не выслушал вопрос! — Мне и так понятно его содержание. Но я ни слова не сказал о взаимности и даже чем-то подобном. На данный момент не могу уверенным в серьезности сложившейся ситуации. Да, ты старше меня, но мне известно, что Гоголь славится в обществе своим несерьезным поведении в отношении всего, что накладывает на меня некоторые сомнения. Да и знакомы мы, на минутку, третий день. Я, воспитанный наследником, не потерплю подобного легкомыслия. — Это... Было даже ожидаемо. Но ведь это значит, что позже? — Возможно. — Возможно? — Возможно. Я не могу с точностью предугадать ближайшее будущее и как всё может обернуться. — В таком случае, я сделаю всё возможное, чтобы доказать степень моей серьезности такому категоричному человеку, — со всей серьезностью произнес Гоголь. Его изменившийся взгляд не остался без внимания со стороны Достоевского. — Попробуй повторить это через месяц, — заговорщически ответил на это Федор, поставив на стол опустевшую чашку чая.