А ведь это были лишь один взгляд и разговор.

Федор и глазом не успел моргнуть, как только что взятый в руку пакет был забран. Гоголь как ни в чем не бывало добавил его к остальным шести, которые висели на локте и в руке. — Может, я хоть что-то понесу сам? — с каким-то упреком произнес Достоевский. — В этом нет необходимости! Мне совсем нетрудно и даже нетяжело. — В любом случае, ты не обязан нести это всё, остальное возьму я. — Как скажешь. Хоть Николай так и сказал, следующие пакеты также оказались в его руках, не позволив Федору нести их самому. Достоевский нахмурился, но, тем не менее, уступил. — Покажите ещё темно-фиолетовые и темно-синие, — попросил Федор, стоя над витриной с перчатками. Девушка-консультант с милой улыбкой поспешила выставить на прилавок названные модели. — Эти модели, как вы видите, одинаковые. Могу показать другие таких же цветов, но с некоторыми узорами или кожаные, если пожелаете. — Нет, не нужно, благодарю, — Федор оценивающим взглядом посмотрел на перчатки, неудовлетворенно хмыкнул. — Заверните третью пару черных, что были ранее. — Как скажете. Она вернула модели на свои места и, взяв из отложенных в сторону других пар, начала упаковывать перчатки. — Мне не нравятся те, что ты выбрал, — с опозданием возразил Николай, неодобрительно проследив взглядом за руками девушки. — Кажется, я не прашивал твоего мнения, — холодно ответил Федор, бросив в его сторону короткий взгляд с едва нахмуренными бровями. — Да, но... — Тогда будь любезен держать своё мнение при себе, я устал и совершенно не имею желания тебе это объяснять. Гоголь покорно смирился с поражением, подняв руки в сдающемся жесте, чтобы лишний раз не нарваться. В конце концов, он сам навязался в компанию. Федор забрал фирменный пакет магазина, направившись к выходу. Николай направился следом, вскоре поравнявшись с ним. — Что я, собственно, хотел сказать, — неожиданно начал Достоевский, когда Николай уж было привык к молчанию между ними, — следующие три дня я буду занят работой над проектом для встречи с болгарскими послами, поэтому, будь добр, не отвлекай меня эти дни. Как закончу - выкрою пару дней для тебя. Неприкрытое расстройство на лице Гоголя ничуть не смутило и не удивило Федора. Настроение у первого заметно упало, впрочем, беспокойства от этого не возникло. — А ты... не отправишься после на встречу с ними? — осторожно уточнил Николай. Федор нашел в этом нечто очаровательное, но не подал вида. — Нет, — снисходительно ответил Достоевский. — Моя задача лишь в проекте, представлять его буду не я. — Славно, тогда я обещаю тебя не тревожить. Николай слабо улыбнулся, но в ней не было ни капли радости или облегчения. Болезненная улыбка. Та, которую с трудом выдавливают из себя, чтобы показать, словно всё в порядке и не о чем переживать. Федор сделал ставку на то, что Гоголь просто чересчур эмоциональный, раз так трагично реагирует на нечто столь безобидное.

***

Сгорбившись на стуле перед экраном монитора, Федор нажал на последнюю клавишу на клавиатуре, сохраняя законченную работу в файле. Откинулся на спинку стула, ленивым взглядом пройдясь по рабочему столу на ноутбуке, а после потянулся к уже давно остывшей чашке с почти допитым чаем. Он снял очки, отложив их в сторону на столе, и сжал пальцами переносицу. Безуспешная попытка немного расслабить напряженные глаза от длительного нахождения за ноутбуком провалилась. Федор глянул в сторону часов - час дня. Всё же немного опоздал со сроками, отправить нужно было еще вчера вечером, но из-за вынужденных обстоятельств пришлось вырвать еще один день. Дикое желание отправиться в постель пожирало еще с первого дня начала работы - настолько скучной и утомительной оказалась работа с этим проектом. Движения Достоевского были медленными, в мыслях крутилось лишь необходимость сделать чашку кофе и после позволить себе небольшой отдых. Однако из пучины медленных размышлений его вырвал слишком громкий звонок в дверь. Федор скривился и от раздражающего звука, и от факта незваного гостя. Даже несмотря на то, что было ясно как день, что это за гость такой. Он потер шею, лениво встал с насиженного места и, не скрывая отвращения, открыл дверь. Сразу же бросившееся в глаза сияющее лицо Николая атаковало не хуже утреннего солнца. Мрак. — Скучал? — как ни в чем ни бывало спросил Гоголь. — До смерти... — с унылым отчаянием ответил ему Достоевский. — Только не говори мне, что все это время ты питался этим? — укоризненно произнес Николай, указывая на скопившиеся на кухонном гарнитуре пустые упаковки от еды быстрого приготовления. Однако даже среди них он нашел хотя бы упаковку от роллов. Хоть что-то более менее полезное. — А что? Мне некогда было готовить или каждый раз заказывать, — Федор ответил довольно грубо, и почти сразу пожалел об этом. Черт, долгая бессонница каждый раз делает его слишком нервным и агрессивным. Гоголь предпочел пропустить мимо ушей его тон и сохранять умеренную позицию, понимая, что тот устал, вот и раздраженный весь. — Тем не менее, мог бы приготовить заранее или, в конце концов, попросить кого-нибудь приготовить что-нибудь нормальное. Федор в ответ показал молчаливую пассивную агрессию, не сразу придумав, что сказать в ответ. Нахмурился, сложив руки на груди. Николай непонимающе приподнял бровь. Какое-то время между ними сохранялось молчание. — Я не умею, — слишком тихо вырвались слова. Гоголь обернулся к нему через плечо, когда собирал в одном месте пустые упаковки: — Что? Достоевский насупился, опустил взгляд в пол и нахмурился. — Я не умею готовить, вот что. Николай проследил за сменой эмоций на бледном лице Федора и был поражен его искренностью, и тем, насколько же милым этот мрачный и сдержанный обычно человек был сейчас. Гоголь точно не скажет, что именно заставило его сердце затрепетать в груди, но отдал победу смущенному и нахмуренному личику наследника, поспешив почти в то же мгновение развернуться к нему спиной и скрыть рукой столь очевидное собственное смущение. Достоевскому такая реакция показалась странной. — Ах, вот оно что, — неуверенно ответил мужчина, пытаясь взять себя в руки. — Я понял, тогда в следующий раз просто скажи мне и я сам приготовлю тебе ед... Не успел он договорить, к этому моменту успешно сумев унять дрожь в теле, как чуть ли не подпрыгнул на месте от удивления и не выронил из рук пачку хлопьев, пока просматривал содержимого кухонных шкафов. Как вообще можно быть таким беспечным в отношении своего здоровья и есть всякую дрянь? — Ч-что такое? — нервно спросил Николай, повернувшись к Федору, что стоял неожиданно слишком близко. — Нет, ничего, — бросил он в ответ, оценивая внешний вид Гоголя, отчего последний чувствовал себя словно перед сканером. Стало как-то неуютно под его пристальным взглядом, да еще и молчанием. — Так значит, ты готовить умеешь? — Вполне... — Это прекрасно, — искренне и с каким-то лукавством произнес Федор, — жду самого лучшего твоего блюда. Гоголь уверен - этот человек однозначно станет причиной его смерти, если продолжит так делать. — Сколько ты не спал? — вдруг поинтересовался Николай. Несколькими минутами ранее Достоевский сдержанно оценил кулинарные способности Гоголя, лишь для того, чтобы подразнить, хотя на самом деле был весьма впечатлен, понимая, что ему уж точно в жизни такого не приготовить. Поэтому после порции полезной еды Федор изъявил невыносимое желание отдохнуть и полежать, возможно даже немного поспать. Не желавший так скоро покидать его Николай в очередной раз решил составить компанию и побыть наедине еще какое-то время, пока есть возможность. Федор прилег на диван, почувствовав, как тело приятно заныло от того, что конечности наконец-то расслабились и почувствовали мягкость. Николай сел рядом, найдя на журнальном столе одно из произведений давнего друга Лермонтова. Очевидно, что Федор в скором времени уснет, поэтому предпочел найти себе занятие на это время. — Хм, кажется, около четырех дней? С того момента, как сел за работу. — Что?! — Гоголь ошеломленно дернулся на месте. — Федор, ты в своем уме? Я закрыл глаза, что ты все это время питался черти чем, но это! — Полагаю, мне стоит умолчать о том, что в юности не спал около недели, будучи загруженным учебой? — О Господи! — Коля, успокойся, я в порядке и уже привык к этому. — Пожалуйста, просто помолчи и поспи, — отчаянно протянул Николай, прикрыв глаза рукой. Достоевский непонимающе изогнул бровь, но безразлично хмыкнул и действительно позволил себе немного поспать. На пару часов дом погрузился в гробовую тишину. Гоголь изредка кидал в сторону спящего Федора взгляды, чувствуя некоторое облегчение от того, что он наконец хоть немного поспит, а потому старался лишний раз не тревожить, почему-то будучи убежденным, что его сон такой же хрупкий, как и он сам. Когда Федор перевернулся на бок и несколько прядей его волос упали ему на лицо, на лице Николая появилась мягкая улыбка. Наследник сейчас был как никогда уязвим и мил, что Гоголь с трудом подавлял в себе желание прижать его к себе и не отпускать, защитить от всех невзгод и трудностей. Сейчас, смотря на него, так и не скажешь, что Федор, которого он обычно видит и тот, что так спокойно спит рядом - один и тот же человек. Только он почувствовал приятную тягу в груди, когда позволил себе лишь осторожно нависнуть над ним, как она тут же превратилась в натянутую струну. Гоголь замер от неосознанно вызвавшегося стона Федора, когда он перевернулся на спину и подогнул ногу, уперев колено в область живота, в опаснейшей близости от паха. — Ох, черт... Как же сейчас хотелось поддаться соблазну и наклониться к нему, податься вперед всем телом и почувствовать его губы, чтобы его чертово колено коснулось-таки опасной зоны. Гоголь слишком резко мысленно дал себе пощечину и сел обратно на диван, чем и разбудил Федора. Он нехотя раскрыл глаза, но принял сидячее положение, непонимающе смотря на раскрасневшегося и до ужаса смущенного от собственных мыслей Николая. — В чем дело? — сонно просил Федор. — Который час? — А, нет, ничего, — лихорадочно оправдывался Гоголь. — Сейчас уже около шести вечера. Ужинать будешь? — М? Нет, не сейчас. — А я, пожалуй, перекушу чего-нибудь! — Николай как ужаленный поднялся с дивана и, стараясь не смотреть на Федора, скрылся на кухне под недоуменный взгляд фиолетовых глаз. Пусть Достоевский и не совсем понимал происходящее, это вовсе не помешало на его лице появиться беззлобной ухмылке. Просто очаровательное зрелище - видеть нервного и смущенного Гоголя.