Разум графини и сердце крепостной

Ночь давно опускается на землю, но сон никак не хочет пребывать в её спальню. Перед глазами мелькают картинки прошедшего вечера. Робкий поцелуй дурманит разум, и эта прохладная щека подобна источнику родниковой воды в июльскую жажду. Маша пытается разобраться в себе, но едва ли это выходит. Никогда и ни к кому прежде она не чувствовала чего-то подобного. Никогда не хотелось прикоснуться столь сильно к людям. Никогда не хотелось обнять и успокоить, защитить и приласкать. Получить заботу взамен. Но с Лаурой все по-другому. Она может и хочет отдавать всю себя без остатка, даже если графине это не нужно. Даже если она разобьёт её трепетное и чистое сердечко своими грубыми и острыми фразами. Даже если будет насмехаться над ней после её признания, Маша будет любить. Чем? Да тем самым разбитым сердцем, что глухо забьется в груди. Она вздрагивает от стука в дверь и протирает заспанные глаза. Сон настигает внезапно, и она только сейчас замечает, что заснула полусидя. — Маша, я тебя не разбудила? — Лаура стоит на пороге в юбке чуть ниже колена цвета жжëного кофе с поясом. Но все внимание привлекает блуза. Заправлена в юбку, что создаёт подобие корсета. Дыхание на мгновение останавливается, и Маша признает: Лаура — эталон элегантности и обладатель впечатляющего вкуса. — Нет, нет, это моя обязанность, — мотает головой крепостная и подавляет зевоту. — Привезли ткань для парусов. Мне нужна твоя помощь. Только сначала завтрак. Я не буду потчевать с тобой, если не приятна. Запомнила после вчерашнего, что с такими как я, ты делить еду не желаешь. Как позавтракаешь, приходи. Жду в мастерской. — Лаура, чуть поникнув, вспоминает вчерашние слова. Так обидно и пусто внутри из-за её слов. И даже несмелый поцелуй не в силах отогнать её плохой настрой. — Простите, графиня, — Третьякова хватает женщину за руку, вздрагивая от холода пальцев. — Вы бы не могли со мной позавтракать? Я… Я хочу, чтобы вы были рядом! — тихо признаётся Маша и краснеет от двусмысленности произнесённой фразы. В душе Лауры пышный праздник, который выдаёт скромная полуулыбка на губах. — Я тогда расскажу тебе про процесс создания парусов. Сама делаю в первый раз, и я надеюсь, что мы ничего не испортим. — Лаура терпеливо ждёт, когда Маша сообразит выйти, наконец, из комнаты. Девушка быстро опоминается и следует за помещицей. Маша присаживается за стол и терпеливо ждёт. Ольга пораженно смотрит в сторону Марии, что без зазрения совести глядит на барыню в преддверии указаний. — Привезли парусину, из неё будем делать. Наша задача раскроить, подшить со всех сторон. Работы хоть отбавляй. Я пойду подготовлю, извини, — Лаура извиняется машинально. Усмехается, потому что это входит в привычку. Не считает нужным сидеть и буквально смотреть в рот крепостной. Мария наспех доедает кашу и никак не может успокоить дрожащие руки. Открывает дверь в мастерскую, и из окна блаженно веет прохладой. От барыни так и источает желание работать, но вот Третьякова бы с радостью делала это, если бы не страх, что сковывает движения. — Смотри, пять парусов в форме треугольника. Один из них в два с половиной раза больше. Все параметры расписаны. Пятнадцать в форме трапеции, одинаковых по размеру. Три самых больших в форме прямоугольника. — Лаура в ужасе присаживается на стул, откладывая бумаги. Со стола уже убрана машинка и бесчисленное количество игл, нитей и лезвий разложено на нём. — Я… Что я буду делать? — Маша в нерешительности подходит к столу и теребит клубок нитей. — Это дратва. Просмоленная и навощенная нить. Ей обычно шьют обувь, но император заверил — она выдержит. Ты будешь помогать. Подошьешь, раскроишь. — Лаура, тяжело опираясь на стол, встаёт. Выдыхает и старается морально настроиться на бессонные сутки. — А если… Если я напортачу? — Маша боязливо отходит назад, оставляя дратву на столе. — Брось, я буду делать основное. За сегодня мы должны сделать хотя бы один большой треугольник для кармы. — Лаура встаёт напротив Марии и жестом показывает ей взять край ткани. Третьякова догадывается мгновенно и уже в следующую минуту перед ними красуется парусина огромных размеров. — Здесь не хватит места. Перекладываем на пол. — Лукина небрежно скидывает на деревянную поверхность ткань, и становится куда просторнее. Намеченный будущий парус уже помещается. — Ишак бы нюхал эти паруса! — ругается Лаура и понимает, что из-за них приостановит все заказы. И даже те миллионы, которые ей платят, не стоят её здоровья. Да даже не её, а Машеньки. Маша выпускает смешок и тут же прикрывает рот рукой. Это будет нудно и невыносимо долго. И они обе явно не те девушки, которых можно без зазрения совести назвать усидчивыми. — Хотите я буду читать стихи? Или вы любите работать в тишине? Я просто не знаю, простите… — Маша придерживает тканевое полотно, пока Лукина сосредоточенно размечает засечки. Крепостная больше не произносит ни звука, думает, что разговоры излишни. — И я долго буду ждать? Читай! — злится графиня и не может понять себя. Раньше она не выносила любых посторонних звуков за работой. Даже пение птиц, квакание лягушек и колыхание деревьев раздражало до вскипающей крови. А сейчас что? Она готова сделать все, что угодно, лишь бы послушать этот ангельский голосок, который будет читать ей стихи. — Среди песков, степей ужасных, Где солнце пламенем горит, Что душу странников несчастных Отрадой сладкою живит? — Маша останавливается на пару секунд, стараясь уловить хоть каплю эмоций на лице женщины рядом, но та не читаема и как прежде внимательна к своему труду. — Надежда — что труды не вечны; Что степь, пески не бесконечны; Что странник в хижине своей, В прохладе нежного Зефира, В объятиях любви и мира, Жить будет с милою семьей. — Девушка продолжает, не смотря на, казалось бы, полное отсутствие интереса со стороны. Но главное ведь не отчаиваться? А ещё не отвлекаться. — Надежда! Ты моя богиня! Надежда, луч души моей! Мне жизнь — печаль, мне свет — пустыня: Дышу отрадою твоей! Хотя томлюся и страдаю, Но ты во мне… не умираю! За тучей вижу я зарю, И сердце бьется в ожиданьи — Живу в любезнейшем желаньи: Вдали возможность счастья зрю! — Маше перехватывает дыхание от чувственного повествования и она вновь старательно вдыхает воздух, дабы продолжить. — Ещё мы можем, ангел милый, Друг друга радостно любить! В душе моей, теперь унылой, Твой образ может с счастьем жить! Когда? Когда? — увы! не знаю; Но, веря чувству, ожидаю, Что нам готовится венец; Что мы навек соединимся И в жизни раем насладимся: Умрем в слиянии сердец. — Третьякова краем глаза замечает, как Лаура остановилась. Сжала в руках деревянный предмет с отметинами и опустилась обратно на колени. «А вдруг она выбрала его не случайно? Хотя нет, такого быть не может. Это полнейшая дурость, Лаура!» — за размышлениями она пропускает пару строчек и с видимой досадой заново внимает проникновенные строчки, что подобно сладкому меду стекают с уст её тайной возлюбленной. — Ручей два древа разделяет, Но ветви их сплетясь растут; Судьба два сердца разлучает, Но вместе чувства их живут. Препятствий страшных миллионы, Тиранство рока и законы Не могут страсти прохладить: Она всего, всего сильнее; Всего, мой милый друг, святее — Сам бог велит нам так любить! — Маша лишь сейчас задумывается над темой. Вся эта запретность чувств поражает, её и где-то в глубине души само сердце вспоминает эти строки, от которых веет правдой. — Он влил мне в грудь небесный пламень Любви, всесильныя любви. Могу ль сказать: «Будь, сердце, камень, — Угасни огнь в моей крови?» Могу ль сказать прости надежде? Мы видим — любим, друг мой, прежде Чем знаем, должно ли любить; Полюбим, и в себе не властны; Умолкнет разум беспристрастный — Лишь сердце будет говорить. — Фразы западают в душу им обеим. И ведь правда… Разум уступает место сердцу, учтиво уходя в тень. Больше нет рациональных мыслей, только желание видеть этого человека и любить его. Когда ж, о милый друг! Нам должно В сем мире только слезы лить, В другом, в другом ещё возможно Несчастным счастливыми быть! Клянуся… Небо будь свидетель!.. Любить святую добродетель, Чтоб рай в том мире заслужить, Где всё прошедшее забудем, Где только милых помнить будем; А рай мой… там с тобою жить! — Маша заканчивает и старается отдышаться. Прикрытый прежде смысл, что никак ей не поддавался, открывается так просто. И ключик сидит напротив, роясь в своих мыслях будто в чемодане с шёлком. — Карамзин? — догадывается Лаура и берется за ножницы. На свой страх и риск отмеряла ткань, напрочь позабыв о параметрах. — Тяжеловат для столь юной девушки. — Она поднимается с колен и забирает рывком бумаги. — Проверяй, — она живо диктует расчеты и не может сдержать улыбку, когда белокурая девчушка не успевает измерить длину. Предусмотрительно диктует медленнее, и Маша счастливо улыбается.

***

За окном вечереет, когда они спохватываются. Взахлёб читают стихи и не могут остановиться. Их общение смахивает на необходимость, самую нужную потребность. Лаура из иссякающих сил дошивает два края, а последний отдаёт Маше. Не чувствует рук, что пару раз были проколоты толстой иглой и истыканы мелкими иголками, которые держали подогнутую ткань не так прочно, как того хотелось. — Я думал, сердце позабыло Способность лёгкую страдать, Я говорил: тому, что было, Уж не бывать! Уж не бывать! Прошли восторги, и печали! И легковерные мечты… Но вот опять затрепетали Пред мощной властью красоты. — Совершенно неожиданно рассказывает Лаура. Её истинные чувства отражаются в этом стихотворении, и она надеется, что белокурая девушка, растопившая её сердце, не догадается. — Это же Александр Сергеевич! — восторгается Мария и чуть было не роняет из рук почти оконченную сторону. — Аккуратнее, пожалуйста, — делает ей замечание графиня и перехватывает парусину в нескольких местах. Мелкие иглы впиваются в кожу, и она чертыхается. — Пустобрëха, — слетает с губ не совсем невинная фраза, значение которой Маше понять не под силу. Она недоумевающе смотрит на барыню, но та не желает замечать взгляда. Мария замолкает до конца работы. Делает последние круговые узлы, раз пять для прочности и достоверности и со вздохом отрезает дратву. — На этом все, ты свободна. — Безэмоциональный голос пробирается под её мурое платье, заставляя поежиться. — Вам что-нибудь нужно? Вы не обедали сегодня и не ужинали! — напоминает ей Маша, но красноречивый взгляд говорит сам за себя. Она уже жалеет, что поддалась и ушла дважды кушать без графини. — Так нельзя, барыня. Нужно заботиться о себе! — не унимается Маша и делает шаг навстречу, но Лукина поднимает руку в предостерегающем жесте. — Но… — Мария не успевает договорить, потому что её перебивают. — Мы закончили! Сколько раз я могу повторять? — кричит Лаура, потому что не может больше вытерпеть этой вопиющей наглости. Но одëргивает себя моментально. «Это забота называется, Лаура. Если ты забыла. Боже, какой чëрствой ты стала… Маша изо всех сил старается тебе помочь, а что ты? Кричишь на неё и поливаешь грязью? Наивно ждёшь, что тебя такую полюбят?» — она зарывается в мысли, но белокурая девушка все так же уверенно стоит на ногах, ожидая последнего поручения. — Прости… — слетает эта фраза, бог знает, в какой раз. Она явно зачастила. Маша лишь доверчиво улыбается. Не обижалась, потому что успела изучить и от части привыкнуть к такому своенравному характеру помещицы. — Принесешь мне апельсин? — она, похоже, сама удивляется своему вопросу. Но Мария кивает и уходит. Невероятная усталость наваливается на неё после того, как дверь с характерным стуком оказывается закрытой. Её не отпускает ощущение, что крепостная, эта милая и добрая Машенька, встаёт щитом перед её невзгодами и проблемами. Как по-другому она объяснит необычайный прилив энергии рядом с ней? Никак более… Она, едва шагая от усталости, подходит к железной двери. Стягивает с шеи ключ и отпирает вход в царство, где правит изысканнейший вкус. Складывает туда сделанный парус и мельком осматривает все ткани и платья, что когда-либо создавала. Самодовольно усмехается и до сих пор не может кому-либо позволить заглянуть сюда. Даже покойный ныне муж лишь единожды бывал здесь. Она возвращается к стулу, опирая голову на левую руку. Локоть верно утыкается в состыковку, и она проваливается в дремоту, напрочь позабыв закрыть дверь.

***

Маша спускается по темным и несущим ужас лестницам. Все эти коридоры и не освещаемые проходы навевают мысли о чем-то загробном. Она всегда боялась темноты сколько себя помнила. Да и, наверное, не её, а то, что она может быть в ней не одна. Едва пересилив себя, она заходит на кухню. Боязливо озирается по сторонам, потому что Луна будто пытается осветить чей-нибудь облик в темноте ночи. Маша аккуратно ступает по скрипучим половицам, держа в руках помытый апельсин. От страха чуть не выдавливает из него все соки. — Не дергайся, голубка, иначе он окажется в тебе по самую рукоять. Я сделаю с тобой тоже, что и она с той, кого я любил! — слышится грубый мужской голос. И единственное, что чувствует до смерти напуганная белокурая девушка, — холодное лезвие, от которого веет погибелью, и непреодолимое желание прижаться к графине.