Разум графини и сердце крепостной

Лишь только первые лучи Солнца касаются её гладкой кожи, Мария распахивает глаза. События вчерашнего дня пролетают перед глазами, но она заостряет внимание на разговоре с графиней. Каждая секунда её участия нужна словно воздух. Будто она задохнется, ежели не увидит сегодня улыбку, обращённую только к ней. Или завянет, подобно люпину, ежели лазурные глаза не окинут её образ придирчивым, но тёплым взглядом. Она со всей аккуратностью, что присуща юному телу, поворачивает голову влево. Графиня по-прежнему обнимает её за талию, держа в объятиях. И эта первая ночь за прошедшие пару лет, когда Марии не снятся кошмары. Не снится тот день, когда уродливые шрамы обосновались на её хрупком девичьем теле. Помещица кажется Маше во сне ещё прекраснее. Она бы отдала все, если бы глаза графини сейчас распахнулись, и любящий, нежный взгляд устремился в глаза напротив. И у неё перехватывает дыхание, когда так происходит. Лазурные глаза приоткрываются, сонно щурясь от лучей Солнца, и не могут оторваться от изучающего взгляда напротив. «Она невероятна в своей сосредоточенности.» — Проскальзывает зайцем первая мысль с утра, и Лукина поднимается с кровати. Но на деле ни одна из них не хочет этого. — Доброе утро, Мария. — Голос с хрипотцой приветствует её этим утром не так, как она грезила. Ставшего привычным за вчера обращения не хватает до боли в сердце. И она понимает все мгновенно — барыня говорила так, дабы успокоить её. Не более. И от этих мыслей становится только паршивее и ужаснее где-то внутри. Где-то, где ты не видишь, что болит. — Здравствуйте, графиня. — Утро сейчас смахивает на разговор разочарований. Каждая из них слышит не то, что хочет. Лауре не хватает этого растапливающего душу обращения «Лаура Альбертовна» в свой адрес, сорвавшегося с пухлых губ, что так маняще приоткрыты. Марии не хватает этого невесомого и мягкого «Машенька» в свой адрес. Не хватает этих приподнятых бровей, что сведены в ожидании просьбы после обращения. — Я схожу за платьем тебе… — графиня мнется возле зеркала, что стоит у двери. Молчит с минуту, хмуря брови и, похоже, на что-то решаясь. — Машенька, прости меня. — Она второпях подходит к крепостной и заключает её в объятия. И Маша, наконец, может расслабиться. Это ласковое произношение её имени будто бальзам на душу. Сердце заходится от умиления, и она перестает дышать, чтобы не нарушать это мгновение. — За что? — она недоумевающе хлопает глазками, приподнимая бровки. Такая непорочная и по-детски наивная, что Лаура боится причинить ей боль своими поступками. — Из-за меня ты вчера пострадала. Я сейчас предоставляю тебе выбор: ты можешь остаться в моем поместье, а можешь вернуться к родителям. Выбирать только тебе, и я ни в коем случае не буду мешать. Думай, а я пока принесу одежду. — Она удаляется и вспоминает свои мысли перед сном. В голову так и закрадываются предположения, что Машеньке придется не сладко, учитывая нрав графини и количество врагов. Но если каждого своего недруга, причинившего Маше хоть каплю боли, она готова задушить собственными аристократичными руками, то что делать со своей отвратительной натурой? Муж едва с ней уживался, потакая вечным капризам и желаниям, хоть и любил до безумия. Уходил в кабаки, когда намечался скандал. Да и она сама понимала, что была тяжёлым человеком. Вечно раздраженная, недовольная и конфликтная, но такая, какая есть, и этого уже не исправишь. И Лаура Альбертовна точно знала — Машенька не выдержит этого давления и гнета, а вот помещице меняться уже поздно, хоть дело и идёт только к двадцати пяти годам от роду.

***

Маша сидела в неведении. Уйти, когда хочешь остаться? Она сдержалась, не сказала сразу, что хочет быть рядом с графиней. Сейчас жалеет. И не потому что это было бы поспешным решением, а потому что она теперь в раздумьях. Сказала бы, что останется, и никаких дилемм не возникло, но вот ведь упрямая. Да и к родителям хочется. Но она уже взрослая. Справится. Тем более, возвращаться к тем людям, которые отдали истинному деспоту, она не имеет и малейших потуг желания. — Смотри, какое нашла! — она разворачивает перед ней сиреневатое платье в пол с рукавами-фонариками и укороченным лифом с ленточной оконтовкой. Пара расшитых узоров белыми нитями. И признаться честно, у Марии губа не дура. — Лаура Альбертовна… — крепостная прикусывает собственный язык в раздумьях и не может не насладиться закатанными от удовольствия глазами напротив. Кажется, она доведет её до исступления своим произношением её имени. Каждый слог будто отточенное действие. «Ла» — такой же уверенный и твёрдый, словно характер её хозяйки. «У» — тягучее и познавательное. Губы сдвинуты будто для поцелуя, и ты осознаешь, насколько же она многогранна и развратна. «Ра» — рычишь, а язык так и бьётся о нёбо, намекая на тигриные повадки в поведении. — Я хочу остаться, — выпаливает она на одном дыхании и готова поклясться, что слышала выдох облегчения, сорвавшийся с тонких и таких притягательных губ напротив. — В таком случае, ты живёшь теперь на третьем этаже. Одевайся, я жду в мастерской, а затем покажу тебе весь третий этаж. — Она разворачивается и уходит, небрежно бросая платье на кровать, будто оно и не казалось ей чем-то привлекательным.

***

— Я готова, — Маша входит без стука и без конца и края поправляет севшее по фигуре платье. Они выходят из мастерской, напротив гостиная, а комната графини в дальнем углу слева по коридору, и Мария не помышляет, что её комната окажется напротив. — Знаю, что скромно. — Барыня прячет ухмылку, открывая тяжёлую сосновую дверь. — Она… Она же прекрасна… — Маша на может отвести взгляд, но виридановые глаза мечутся от кровати к столику, от него к балкону, а от балкона к дверце, за которой она и понятия не имеет что находится. — Там есть балкон? — глаза светятся подобно огню в кромешной тьме. Такое неподдельное восхищение и ошеломление помещица прежде не встречала. — Есть, — утверждает графиня и чувствует на своей шее руки крепостной. Она прижимается всем телом к ней, и робкий вдох парфюма заставляет Лауру ëжиться от мурашек. Она касается тонкой талии, прижимая Машу к себе как можно ближе. Вдыхает запах чего-то лёгкого и отдалённо напоминающего гвоздику. И память пронзают воспоминания. — Ты пахнешь гипсофилой. — Улыбается она и шепчет куда-то в шею. Чувствует, как смущение накрывает личико крепостной, и мечтательно усмехается. — Мой любимый цветок. Такой нежный и воздушный. Вы знали, что его прозвали «дыханием ребенка» в народе? — это любопытство в пихтовых глазах забавляет её. — Знала. Они растут у меня в саду. — Она непринужденно оборачивается и готова поспорить, что Мария попросится посмотреть на них. Но она стоит и молчит, теребя ленточку на платье. — Пойдём, молчунья, покажу. И как ты скрываешь своё любопытство? — она придерживает ей дверь и выходит. Опалово-зелëное платье со шлейфом точь-в-точь вторит движениям хозяйки, и она поправляет рукава в три четверти с открытым декольте.

***

— И что это ты сделала, чтобы жить на том этаже? — Ольга грубо хватает её перед ужином, а в глазах лишь ярость. — Н-ничего… — Маша съеживается под требовательным взглядом и морщится от боли в руке. — Быть того не может! Никто за одиннадцать лет прислужничества и ногой туда не ступил, а ты явилась и за полтора месяца поселилась там! Отвечай! — острые ногти царапают кожу, но Мария терпеливо ждëт, когда Ольге это надоест. Последняя надежда на дружбу с кем бы-то ни было гинет в варящейся гречневой каше. — Я не обязана тебе ничего говорить! Хочешь быть наказанной розгами? Я могу это устроить! — в глазах горит огонь решимости, и она нагло вырывает руку. Устремляет уверенный взгляд и поджимает губы. — Общение с ней не идёт на пользу той тихой Марии, которую я знала. — Девушка удаляется с коридора первого этажа, показушно качая головой. И Маша сама понимает, что Лаура невольно строит внутри неё стержень твердого характера. Не чëрствого и железного, а прочного и умеющего постоять за себя. Нравится ли ей это? Бесспорно.

***

— Лаура Альбертовна, я обустроилась, мы будем шить паруса? — она робко стучится в дверь и хитро улыбается. Так нарочито трепетна только в её присутствии и ей чертовски нравится реакция графини на это. — Нет, мы будем шить тебе платье на вечер Пушкина. Он приезжает через две недели. И мне не удалось предотвратить приезд всякого сброда в моё поместье. — Она цокает и закатывает глаза от недовольства, которое готово её поглотить. — У меня есть платья. Зачем вам тратить на меня своё время и ткани? — Маша присаживается на резной стул возле стола графини. Опускает взгляд на лампу и ждёт ответа. — Я буду делать все, что захочу. Ясно? — вспыхивает она и поднимается с кресла, ножки которого неприятно царапают пол. — Конечно, конечно, — тараторит Третьякова, и сердце сжимается от страха. Наверное, это даже не ужас, а волнительный трепет и нервное ощущение, когда графиня злится. Быть может, это приносит ей вожделение. Эта злость, граничащая с агрессией, но, господи, как она прекрасна в гневе. — Снимай своё платье. — Командует она и торопливо надевает на шею измерительную ленту, вынутую из металлического футляра и изобретенную дюжину лет назад. — Приподними сорочку, — она присаживается перед крепостной на корточки и смотрит, как гладкая кожа бедра покрывается мурашками. Длинные пальчики придерживают хлопковую ткань совсем высоко, и Лаура буквально ощущает и вдыхает запах смешанного возбуждения. И только одному дьяволу известно, как бы она хотела царапать короткими ноготками эту кожу и впиваться в неё зубами, а не прикасаться лентой. — Записывай, — она подаёт ей кольцевой блокнот, где уже расписаны мерки. Диктует медленно и пристально наблюдает, как Маша старается одной рукой держать сорочку, а другой вписывать параметры. Минуты тянутся мучительно продолжительно, и Машенька исходит на нет от этих требовательных прикосновений холодных рук. Хочется ощутить их совсем не здесь, хочется, чтобы они ласкали младую грудь грубыми движениями, гранича с успокаивающими поцелуями. Хочется втянуть графиню в совсем неумелый поцелуй, хочется, чтобы она научила, показала и дала почувствовать. И Маша вздрагивает от этих порочных мыслей, будто сам черт шепчет на ухо непристойные действия. — Сама хочешь сшить или я? — она делает разметки на бумаге, чтобы как можно скорее создать шедевр. И признается сама себе, что до безумия хочет посмотреть на личную в работе, но пускать её в храм тканей и творений искусства пока нет никакого желания. И она раздражается от собственной непостоянности. — Я… Я… Не знаю. Вы, наверное, планировали какой-то эскиз, а я могу все испортить. Но я бы не отказалась… — признается Третьякова и в который раз за этот вечер издевается над лентой платья. — Решено, вырежи бумажный эскиз, я скоро приду. — Она оставляет все на столе и выходит из мастерской, оставляя открытой железную дверь на свой страх и риск. Взгляд Маши невольно скользит по мастерской, замечая приоткрытую дверь. Юное любопытство берёт верх совсем не там, где стоило бы. Мария оставляет на столе и бумажный эскиз, и ножницы. Тихой поступью движется к двери, преодолевая всю комнату. Дверь открывается без скрипа, и мир роскоши, отменного вкуса и богатства отражается в её огромных глазах. Бесчисленное количество полок и ящиков, которые доверху набиты тканью. Комната кажется ей бесконечной, но взгляд цепляется за кровавое пышное платье, что стоит в стеклянном стеллаже. — Мария? — раздается строгий голос позади её спины, и она закрывает глаза, понимая, что гордое звание опровержителя жестокости графини ей не поможет и на толику.