Разум графини и сердце крепостной

Она, кажется, каждой клеточкой ощущает, как сердце падает вниз. Спирает дыхание от волнения, и Маша не спеша поворачивается лицом к возможной причине своей кончины. — Кто разрешал тебе входить сюда? — графиня закипает от злости. Стоит в дверном проёме, скрестив руки и сжав челюсти. — Простите мне мое любопытство, Лаура Альбертовна! Я хотела лишь заглянуть. Я и подумать не могла, что сюда запрещено входить. Дверь была приоткрыта. — Оправдывается личная, но даже упоминание имени не спасает её от гнева стоящей напротив помещицы. — И ты посчитала нужным зайти сюда? Тебя родители не учили, что не стоит совать свой нос куда ни попадя? Выйди вон отсюда! — приказывает барыня и отходит в сторону, чтобы дать девушке пройти. — Собирай свои вещи. Завтра утром ты уезжаешь к родителям. — Шепот настигает её у самого выхода, и ноги предательски подкашиваются. Она доходит до комнаты, ставшей привычной за день, но не видит ничего из-за слёз. Те скатываются по щекам и застилают ей взгляд на мир, прежде бывший прекрасным и ярким. Какой он для нее сейчас? Его попросту нет. Будто вокруг только руины. Все сгоревшее, пропахшее гарью, дымом и чувством отчаяния. Безысходность, горечь, боль и разочарование — так для неё теперь выглядит мир и жизнь.

***

— Шинора… — рычание раздается на всю комнату роскоши, и графиня захлопывает дверь со страшной силой. Звук железа о камень неприятно отдает в ушах, но она не обращает внимания. — И надо было тебе туда лезть? — дьявол в ней сейчас лютует и всем своим существом желает, чтобы Мария вернулась к родителям вместе со своей несносной собачонкой. — Но она так скромна в своём любопытстве… — лёгкая улыбка отражается на её налитых кровью губах, и ангел явно протестует изгнанию. Нет ведь совершенно точно ничего плохого в интересе. Там же не спрятаны ужасные вещи, от которых мозги набекрень. От собственных мыслей она прячется в саду. Персональная оранжерея не выручает её поздним вечером. Ей там душно, неуютно и жарко. Она выходит из поместья, смотря, как потухают огни в пристройке. Все ложатся спать, но она шагает по увядающей траве к саду. И только потом осознает, что сад находится прямо под окнами Марии. Северная сторона, где всегда прохладно, но и солнечные лучи иногда радуют своим присутствием, преодолевая зáмок. Лазурные глаза с отблеском серебра невольно натыкаются на гипсофилу. Этот маленький и неприметный цветочек прорастает в её сердце. Имя ему Машенька. И безжалостно вырвать маленькие корешки она себе не позволит. Будет больно самой, да и эта неземная девчушка сгинет в пучине родительских упрёков. Графиня отворачивается от рассады цветов, что окружает её, быть может, повсюду. И цель вновь настигает её. Пихта напоминает ей эти глубокие глаза, что отливают зеленой только рядом с ней. Такие глубокие и осмысленные, что она порой теряется. Будто не в её глазах плещется бескрайнее море, в котором Мария потонула относительно недавно. Она подходит все ближе, касаясь иголок руками. Те неприятно колются о кожу руки, но она не убирает ладонь. Завораживающая противоположность Марии, но так она думает лишь сейчас. Не знает её полностью, но и у Машеньки есть свои колючки, которые скоро проткнут её сердце, однако гипсофилу вытеснить не посмеют. Мысли табунами возвращаются к личной, и красота сада отнюдь не добрый помощник. Кажется, каждое растение и кустарник так или иначе напоминают ей Машеньку. И даже сакура, которая прижилась огромными усилиями садовников, напоминает ей совсем ребячливую натуру крепостной. Она отчётливо помнит, как Маша стояла в то утро под деревом, беззаботно смеясь от опадающих ей на волосы и плечи цветков. В то утро, когда рассвет освещал лишь нижнюю часть земли, ей передалась эта беззаботность, и она все бы отдала, чтобы стоять рядом с ней и, едва дотрагиваясь, убирать цветы с белокурых локонов, а потом зарываться и вдыхать аромат осени, запутавшийся в её волосах.

***

Мария второпях собирает вещи. Кидает небрежно и брезгливо все платья, которые любимая окидывала взглядом модельера. Никогда он не казался ей каким-то презрительным или же отвратным. Всегда старалась отыскать изюминку в её одеяниях и ведь находила. И графиня каждый раз замечала незатейливые маленькие узоры в левом углу возле ключиц. Ей это казалось чем-то необыкновенным и таким заоблачным, что она точно решила — сделает себе на кафтане такой же. Глаза мечутся по комнате, стараясь не уделять внимания ни единой детали. Любая вещь — внушительный намек о вкусе её хозяйки. — Надежда… — обращается она к хаски, которая сопит на теплой перине. Вспоминает как пару дней тому назад ей отдала её графиня. Такая она была непринуждённая и заботливая, хоть и скрывала это под маской стали и безэмоциональности. И снять её смогла только Машенька, бережно потянув за кружевные вязочки, плотно держащие и прикрывающие очертания лица. — Только ты у меня и осталась. Ещё бы кота с именем «Разочарование», и я могу смело отправляться домой. — Она садится на ледяной пол, а вышлифованные дощечки и не помышляют притронуться к платью, что пришлось помещице по вкусу. Надя не отвечает ей, продолжая так же мирно сопеть в перину. Мария ложится спать с чувством полного опустошения. Да она бы была рада не смыкать глаза всю ночь, осматривая в последний раз каждый уголок поместья. Но вот Морфей не желает давать ей эту возможность и крепко хватается за её разум.

***

Проходят часы, и в поместье гробовая тишина. Давит на нервы и старается свести с ума. По крайней мере, Маше казалось именно так, когда она накрывалась одеялом с головой и грела замерзшие ладошки горячим дыханием. Графиня лишь собирается ложиться спать, поправляя шаль на плечах. Её эта вечная привычка греть плечи, напрочь забывая про ноги. Она, стараясь не разбудить Марию, подходит к своей двери. Но вот к ручке никак не может прикоснуться. Останавливает что-то неведомое. — Нет… Пож-пожалуйста… Не нужно… Я… Я же совсем юна… Нет… — до неё доносятся всхлипы и весьма слышное бормотание. Этот ангельский голосок, подобный пению птиц, она узнаёт из тысячи. Оборачивается резко и моментально открывает дверь в комнату личной. Холод пробирается под алабастровую ночную рубашку в пол с длинными рукавами. — Не трогайте… Я вас… Вас умоляю… — Мария мечется по кровати в бреду. Съеживается от холода, потому что одеяло давным-давно упало на деревянный пол. Пот покрывает лицо, и белокурые волосы прилипают к нему. Ей безумно страшно, потому как снится тот самый вечер. Слёзы катятся рекой, да и она уже должна привыкнуть к этому за прошедшие два года, но не выходит. — Машенька… — слышит она нежный голос, вызволяющий её из плена тяжких воспоминаний. Вот только мучительная боль, которую ей причинил бывший хозяин, изо всех сил тянет девушку к себе во владения. Лаура присаживается на край кровати, но ногам нестерпимо холодно, и она позволяет себе забраться на неё с ногами. Наклоняется перед Машей и большим пальцем касается щеки, влажной от слез. — Машенька… Цветочек мой, просыпайся, — она будит её нежно, совсем не слышно, потому что боится причинить вред. Крепостная и без того трясется от страха в беспомощности. — Машенька! — чуть повысив голос, вторит она, и оливковые от страха глаза распахиваются резко и неожиданно. — Иди сюда, иди, — она поднимает одеяло с пола и садится спиной к изголовью. Маша вся дрожит и охотно прижимается к графине. — Лаура Альбертовна… — она всхлипывает и судорожно вытирает вспотевшими ладошками слезы. — Спасибо вам большое! — она вновь рыдает и жмëтся к помещице. Та успокаивающе гладит её по волосам, шепча неразборчиво, что все будет в порядке, и она её не бросит. Ни за что и никогда. — Расскажешь? Мне кажется, станет легче. — Предполагает она, но не настаивает. Продолжает гладить девушку по волосам, царапая ноготками кожу головы. Совсем так, как хотела столько времени. Маша разве что не мурлычет от удовольствия. — Я… Я не стану вас… Вас этим утруждать… — робко заявляет она и поднимет взгляд, полный надежды. На самом-то деле она бы и рада рассказать. Вот только с самого младенчества уяснила, что её тревоги и переживания никому не нужны и подавно. — Я хочу знать, что тебя тревожит! Машенька, пожалуйста, я хочу тебе помочь. Хочу спрятать твои переживания в самый дальний угол и дать тебе жить счастливо! — Лаура молится, чтобы Мария не вспомнила вечерние упрёки, но все напрасно. — Хотите? А не вы ли говорили, что не стоит совать свой нос куда не стоит? Не вы ли выгнали меня?! Или решили помочь бедной девочке, которая страдает от воспоминаний? Нет уж, спасибо! Я справлюсь сама! Я знаю, что вы только ради приличия тревожитесь обо мне! Можете не утруждать себя не нужными вам даром моими переживаниями, ясно? — вскипает Мария и подрывается с кровати. Ступает босыми ногами на пол. Ей нечего терять более. — А ты та ещё колючка! — смеётся графиня и раскрывает руки для объятий. — До сих пор не смогла понять, насколько важна мне? Или на тебя ещё косо не смотрели? Не говорили, что ты поселилась здесь подозрительно быстро? — она вопросительно поднимает правую бровь и смотрит на её ночную сорочку, которая открывает вид на босые ступни. — Живо залезай обратно. На холоде стоит ещё. — Фыркает она и приподнимает край одеяла. Маша недоверчиво моргает пару раз, но испытывать терпение графини не пытается. — Я… Ты знаешь… — она в который раз за прошедшие минуты находит успокоение в её волосах. Рука будто сама проскальзывает в них и умиротворяет разум от житейских проблем. — Никогда и ни за кого так не переживала, кроме сына. Тебя я никуда не отпущу. Ты остаёшься здесь. И я хочу услышать, что тебя так сильно тревожит. Рассказывай! — голос приобретает нотки строгости, а Маша этого и ждала. Не хотела, чтобы её просили, хотела, чтобы не оставили выбора, потому что только так поймет, что нужна. Она устраивается поудобнее и позволяет себе невиданную вольность: дотрагивается кончиками пальцев до пуховой шали графини, и начинает рассказ. — Меня отдали овдовевшему князю в четырнадцать лет. Он был молод, но не славился привлекательностью. Был лицемерен и отвратителен, но хорошо платил мне за работу. Выхода другого не предвиделось, убежать я не могла, хоть иногда он и мог себе позволить прикоснуться ко мне. — Маша останавливается на пару минут, перехватывает дыхание от произнесенных вслух страшных вещей и от того, что графиня напрягается и скрепит зубами едва слышно. — В тот вечер только расцвели ландыши. Я принесла ужин в его личную комнату. Он что-то упорно пытался написать, то и дело капая чернилами на бумагу. Я никогда не ждала, пока он притронется к еде. Но в тот раз… В тот раз он попросил остаться. Я встала слева от его стола, чуть позади. Он даже не взглянул на еду, повернулся ко мне и приказал сесть на стол. Я удивилась, но перечить не стала. Он каждому своему крепостному казался донельзя странным. Глаза у него горели животным желанием, он смотрел на меня исподлобья, вытаскивая рубаху из штанов. Мне было гадко и неприятно видеть это. Я была слишком маленькой и неопытной, но едва ли его это волновало. Я поняла, что происходит только когда хлопковое платье князь задрал мне до колен, раздвигая ноги своими огромными руками… Я закричала, на что он грубо заткнул мне рот рукой и сказал, что если я произнесу хоть слово, он изуродует меня так, что я больше никому не полюблюсь… — Маша прикрыла рот ладошкой, не желая вспоминать, что было дальше. Но ведь этого было и не нужно. Моменты сами появлялись перед глазами, заставляя прикрыть их. Вот только и за ними тяжёлые мучения учтиво склонялись в реверансе. — Я закричала, кусая ему руку. Он рассвирепел и… и прошёлся ножом по… моим ключицам и груди… А я… я воткнула ему в плечо перьевую ручку… — Маша прижалась к Лукиной и зарыдала. Ей казалось, что её осудят, накажут, рассекут нетронутую кожу розгами, но этого не произошло. Ни сейчас, ни через минуту, ни даже в тот момент, когда Маша подняла заплаканные глаза на графиню. Она плакала. — Вы плачете? — задала вопрос Мария, будто сомневаясь: а возможно ли это? — Почему? — Третьякова нахмурила брови, закусывая губу. Казалось, что она причинила Лауре куда больше боли, чем своему сердцу этими воспоминаниями. — Плачу, — Лукина грустно усмехнулась, опуская глаза. — Я знаю, ты не нуждаешься в моей жалости. И я так же знаю, что не могла тебе весомо помочь, но… Но я не позволю больше никому причинить тебе вред! Я обещаю! Прости меня… — шепчет она крепостной куда-то в ухо и зовёт вновь в свои объятия. Прижимает к груди как дитя и гладит по спине. — Вы же ни в чем не виноваты. За что вы извиняетесь? — недоумевает Мария, но взгляд поднимать не хочет. Ей в стократ больнее видеть слезы на лице любимой. — Я не забрала тебя раньше, хотя могла. — Голос сходит на нет, и она не считает нужным продолжать. Не хочет больше поднимать из пучины жизни эти воспоминания, хотя и не знает многого. — Как звали этого человека? — задаёт она крайний вопрос, окончательный. — Евгений Баев. — Совершенно спокойно произносит личная и погружается в сон, свободной от тяжкого груза воспоминаний.

***

— Маша! — крепостная этим утром просыпается от крика, который доносится из мастерской. Она подрывается с кровати, позабыв переодеться, умыться, да и вообще, привести себя в порядок. — Надя вчера гуляла? — графиня стоит точно так же. Шаль откинута в сторону, а прядки волос небрежно падают на глаза. — Не-е-ет, — припоминает Маша и смотрит на бумажные эскизы, что валяются смятыми и мокрыми на полу. — Я твою Надю… — она закрывает глаза, стараясь не злиться, медленно вдыхает прохладный утренний воздух, идущий из окна, чтобы проветрить невыносимый запах. — Молись, чтобы она не испортила парусину. Я навряд ли объясню императору, почему паруса для его корабля пахнут собачьей мочой! — вспыхивает она, но потом смеётся так по-детски и беззаботно, что Маша и на секунду не может отвлечься. Смотрит будто завораженная на белоснежный ряд зубов, а этот раскатистый и заразительный смех вызывает её улыбку. — Что ты стоишь? Неси тряпки и ведра. Будем убирать. — Она закрывает лицо руками и снова смеётся. Качает головой из стороны в сторону, едва поверив, что это происходит на самом деле. И была бы здесь Татьяна, уехавшая в ту злополучную ночь, дабы не мешать, она бы непременно держала в руках тряпку и на карачках убирала дела своего извинения перед Машей.