Разум графини и сердце крепостной

И все последующие две недели с третьего этажа слышны разговоры, смех и бесконечные чтения стихов. Кажется, они перечитали все, что было и что могли. А радуют больше всего сшитые паруса за исключением двух в форме трапеций, ожидающих своего часа. — Оно готово, — Лаура заглядывает в комнату крепостной. Маша нервно теребит в руках перо, и живот крутит от волнения. Завтра приезжает Александр Сергеевич. И она пока не знает, что вечер посвящён ей одной. А вот бал после — бесчисленному количеству сброда, что съедется из-за сплетен. И как бы графиня не пыталась, предотвратить это она не в силах. Пихтовые глаза робко поднимаются на Лукину, смотря с нескрываемой благодарностью. Она сотни раз вторила «спасибо», когда помещица согласилась сшить ей платье. Платье в стиле ампир. Они проходят в мастерскую, и графиня скрывается за железной дверью. Той самой, за которую Мария ступает теперь без опаски и боязни быть отруганной. — Держи, — она выносит ей лучшее, что она когда-либо созидала в своей жизни. Да так оно и есть. Низ с чуть пышным подолом был вышит из белой кисеи. Сверху — органза. Такая прозрачная и подчеркивающая лёгкость девушки, которой принадлежало это платье. Но покорило Марию не это. Верх платья был полностью прозрачным. Укороченный лиф с ленточной оконтовкой, которая сзади завязывалась на элегантный бант. Сзади платье дропировалось волнами, переходящими в шлейф. И Мария усмехнулась, зная любовь графини к шлейфам. Лиф платья хоть и был прозрачен, но щедро украшен вышивкой из серебряных нитей и пайеток. И смущало её только одно — шрамы будут отчётливо видны. — Но… — она замешкалась, не зная, как сказать. Выразить своё недовольство — значило разочаровать графиню впервые за две недели непрерывной идиллии. — Лиф… — она неопределенно махнула рукой в сторону верха платья и заглянула в лазурные глаза. Лаура была в недоумении, потому как для неё шрамы Марии не были чем-то ужасным и уродливым. — Что тебе не нравится? — задала она вопрос куда грубее, нежели имела желание. — Все будет видно. — Она жадно сглотнула, не решаясь забрать из рук помещицы столь дорогое одеяние. — Тебе стыдно за свои шрамы? — она хмурит брови и поразительно небрежно кидает платье на стол, будто не тратила на него все свои силы и ухудшающееся зрение. — А кому было бы не стыдно, Лаура Альбертовна? Это выглядит отвратительно, тем более, для девушки… — она комкает рукав агулинного платья и опускает глаза в пол. — Переодевайся. Я подожду за дверью и докажу тебе, что это не так. — Сухо произносит она и оглушает ударом двери.

***

— Я готова, — она выглядывает из-за двери и наблюдает, как графиня распивает чай, закинув ногу на ногу в своих бистровых кожаных штанах. Давно она подметила это обожание к настоящей коже у помещицы. Она молча поднимается с оттоманки, ставит чашку с блюдцем на столик и заходит в мастерскую. С губ не может сорваться и звука. Она млеет от этого вида своей личной. И ей кажется, что не хватит всех слов в мире, чтобы описать её красоту. — Идём, — она подаёт ей руку и в пару шагов доводит до зеркала в полный рост, что стоит возле окна. И даже Солнце в этот день выглядит по-особенному. Закат наступает рано, и отблески лучей слепят её, придавая особый шарм. — Я никогда никому такого не говорила и… и даже не знаю с чего начать… — теряется графиня, но старается собраться с мыслями. В голову как назло не лезет ни единая мысль, и она до жути боится, что Мария примет это на свой счёт, но вечно улыбчивая девчушка лишь стоит в ожидании. — Вы не обязаны это делать. — Старается спасти утопающую Третьякова и искренне не понимает, почему с ней так возится хозяйка. — Ты самое прекрасное создание, которое я видела. Знаешь, я множество девушек встречала. Из разных стран, губерний и селений. Все были по-своему красивы, но ни в одной из них не сочеталось то, что примиряется в тебе. Я каждый раз, как в первый, поражаюсь твоему умению видеть чудо в рутинных явлениях. Пойдет дождь, и ты радостно хохочешь, выбегаешь на улицу и мочишь одежду под дождем. Опадут листья, и ты с разбегу валишься в накиданную садовником кучу звёздочкой. И даже на озере находишь для себя что-то необычное. Но и я там это нахожу. Хочу, чтобы ты научила меня своей детской мечтательности и беззаботности, Машенька! — графиня заправляет ей прядку волос за ушко, стоя позади. Рассматривает угол зеркала, предаваясь воспоминаниям, и на губах от них невольно появляется улыбка. И Маша поражена, что стала этой причиной. Никогда ей не казалось, что кому-то понравится её давняя привычка находить мир привлекательным в своей элементарности. — Я обожаю твои глаза! Для меня и раньше зеленоватые цвета напоминали болото. Но эти топкие изумруды, которые нагло глазеют на меня за работой, заставляют добровольно пойти ко дну. Знаешь, сравнятся по глубине лишь с Байкалом. — Графиня усмехается и ставит руку на талию. Непременно свозит её туда. — Я обожаю твои губы. Так манят и зовут, но… — но прямо сейчас она готова дать себе по лбу за эти откровения. — Ты так забавно закусываешь нижнюю губу, а потом высовываешь язык, когда что-то усердно делаешь. Это меня смешит. — Она выпускает пару смешков, но напоминает об этом без доли укора или претензий. — Я обожаю твои руки. Меня всегда привлекал вид женского тела, но я чересчур сильно отвлекаюсь на них. Такие худенькие, утонченные и будто… будто Господь потратил на них все свои силы. Я даже в первый день заметила выступающие косточки и тонкие запястья. Кажется, переломить их куда проще, чем щелкнуть пальцами. Знаешь, я могу стоять здесь с тобой до приезда Саши, но ты же хочешь услышать главное? — задаёт она вопрос, потому что сама хочет остановиться. И не потому что перечислять больше нечего, а потому что Мария и так украдкой заглядывает в её глаза, стараясь понять — не сошла ли с ума помещица, перечисляя столько достоинств. — Как вы посчитаете нужным, Лаура Альбертовна! — и вновь она называет её по имени. Так это греет ей душу, будто солнце припекает макушку в летний знойный день, но ветер упорно забирает желание получить солнечный удар. — Я не вижу ничего плохого в недостатках человеческого тела. У каждого они есть, и их не стоит стыдиться как чего-то отвратительного. У меня тоже есть шрамы. — Она совершенно спокойно отодвигает ворот вощаной рубахи и указывает на маленький шрам посреди шеи. А вот ещё, — с невозмутимым видом задирает рукав до самого верха, обнажая локоть, где красуется шрам. — В детстве я была любознательным ребёнком, любила драки. И немного отличалась пылкой натурой. — Она смеётся и показывает шрам около ребра. — Ну, не немного, — хохочет Маша, обнажая идеально ровные зубы и розоватые десна. — Я говорю это не к тому, чтобы ты пожалела меня или посчитала свои шрамы ничтожными в сравнении с моими. Я показала их для того, чтобы ты поняла — они есть у каждого. Но твои причинили тебе слишком много боли, однако не посмели забрать твою исключительную и уникальную красоту. Ты прекрасна, Машенька, и всегда будешь такова! — она обнимает её сзади, сцепляя руки на талии. Первое их какое-то необычное объятие. Маша робко накрывает её руки своими и прикрывает глаза. Идиллию ничто не может нарушить, и они обе знают — завтра вечером она наденет это платье.

***

Маша в этот день пребывала на свой первый в жизни большой бал. Но куда волнительнее ей казался приезд Пушкина. Она в этот день встала в семь часов утра и целый день находилась в лихорадочной тревоге и деятельности. Все силы её с самого утра были устремлены на то, чтобы она выглядела как нельзя лучше. Кусок в горло не лез ни в обед, ни на завтрак. Графиня старалась не нагнетать и без того напряжённую обстановку в доме. Именно поэтому все слуги хлопотали над блюдами и обстановкой поместья, мельтеша перед глазами и суетясь в боязни не успеть. — Александр Сергеевич Пушкин! — гордо объявил низкорослый мужчина, что стоял у входа. Подъехала карета, и из неё показалась чёрная макушка, а позднее и сам поэт, разодетый в дорогой костюм из коричневого бархата. — Вижу, Саш, ты мне угодить решил? — Лаура встречает его будто старого приятеля. Хотя так оно и есть. Знают они друг друга уже лет шесть. — Это вы мне угождаете, Лаура. Восхищён и поражён вашим талантом! — он целует любезно предоставленную руку и взглядом голубых глаз с серым оттенком проходится по её одеянию. Авантюриновый брючный костюм с длинным фраком привлекает его внимание больше всего остального. — Ровно как и я! — они не льстят друг другу. Нет и намека на фальш, надетую маску доброжелательности и лицемерия. Сколько знают друг друга, всегда говорили только правду и действительное восхищение. — Я прочёл в вашем письме, что вечер для юной девушки. Кто она? — мужчина изумляется не на шутку. Никогда прежде графиня не изъявляла желания слушать его произведения. И только если пару стихотворений он самолично читал ей, то слушала, неотрывно следя за его движениями. — Моя личная служанка, — совершенно спокойно произносит она и ведёт поэта на второй этаж. — Вы пригласили меня только ради неё? Вы не помыслите, нет. Я не принижаю её значимость и не считаю себя кем-то достаточно возвышенным, чтобы приезжать ради одной крепостной. Я ошеломлен вашей привязанностью, быть может? — осмеливается предложить мужчина и заходит в давно знакомую мастерскую. — Ты прав, я привязана к ней. Более того, кажется, влюбилась. — Признается графиня и указывает на три упакованных фрака, что покоятся на столе. — Синий бархат, чёрное тонкое сукно, белый хлопок. Первый комплект — веяние моего изысканного вкуса. Не позволю ходить тебе, как всем. Бархат — это исключение. Не затаскай. — Просит она Пушкина и указывает рукой на костюм, что сидит на нём. — Примеришь? — она садится за стол, ожидая долгий разговор. — Я доверяю тебе, как самому себе. — Переходит он на «ты», потому что припоминает бесконечные просьбы. Разница в каких-то три года, а он… Но воспитание местами не позволяет. — Её зовут Машенька, но ты к ней обращаться так даже не пробуй, ясно? — в глазах горит огонь, и она выжидающе приподнимает бровь. И признаться честно, он видит её такой впервые. — Ревнуешь меня к Марии? — усмехается он, но лицо приобретает серьёзность, когда строгий взгляд хватает за горло. — Понял, но она разочаруется, если я не уделю ей должного внимания. — А ещё она разочаруется, если ты не подпишешь ей личный сборник. И я думаю, будет огорчена, если я пристрелю тебя, узнав о взглядах и видах на неё. — Предостерегает она Александра, закидывая ногу на ногу. — Виды не имею на принадлежащее вам! — припоминает он графине и удивляется, когда она приходит в наслаждение от упоминания, что Мария принадлежит ей. — Привёз ей презент. Мой сборник ещё не выпущенных стихов. — Он показывает ей сборник в дорогом переплете, и Лаура уже начинает сомневаться в правильности своего решения. — Начало через час. Встречаемся в гостиной второго этажа. Ты помнишь, где озеро? Знаю, как тебя манит туда вдохновение… — Лаура поднимается с кресла и оставляет его в размышлениях. Знает, что молодой человек найдет себе занятие, сбежав от многолюдности.

***

Юный, но уже признанный поэт шагает по песку, стараясь не запачкать до неприличия дорогой бархатный костюм. Озеро встречает его привычным видом и вдохновением, которое медленно близится к его ногам. Он каждый раз ощущает здесь прилив сил и музу, что будто нашептывает строки, прикрывая губы ладонью. — Милая леди, вы оставили! — кричит он вслед уходящей девушке, замечая толстенькую книгу на столе. Белокурая девчушка поворачивается к нему лицом, заставляя застыть в изумлении. Доселе он не видел таких прекрасных созданий. И голову взрывают мысли о ней как о музе. — Ой, спасибо большое, — девушка смущëнно улыбается и берется за переплет книги, но поэт отдавать её не планирует. — Как вас зовут, дитя Бога? — обращается он к девушке и не может стряхнуть пелену очарования со своих очей. — Мария, а вас? — представляется крепостная и протягивает руку для знакомства, забирая книгу. — Александр Сергеевич, — произносит поэт полное имя, поскольку слегка староват для личной служанки. Да и не станет он называть себя «Сашей», когда перед ним эта утончённая особа, что никак не выйдет из головы. — Постойте-ка… — она хмурит тоненькие бровки и закусывает нижнюю губу. — Вы — Александр Сергеевич Пушкин? — осмеливается спросить Маша и отходит на пару шагов как ошпаренная. Сдерживает себя, чтобы не закричать от радости. — Верно, а вы — то самое опровержение жестокости Лауры? — смеётся поэт и поражается, как слухи быстро разлетаются по окрестностям. Маша вздрагивает от имени графини, произнесенного так непривычно для неё, и где-то внутри зарождается злоба на талантливого молодого человека, что позволил себе такую раскрепощенность. — Я — личная служанка Лауры Альбертовны. — Она досадно спешит убрать руку, понимая, что мужчина перед ней несколько растерян. — Ох, простите мне мою оплошность, — он прижимается губами к девичьей тыльной стороне ладони и целует. Видит, как Третьякова смущается, но этим не пользуется. В нём сейчас бурлит излишне творческий интерес. — Значит, это для вас она устроила вечер моей поэзии? — задаёт он скорее риторический вопрос и подставляет локоть. Мария охотно вкладывает руку и приподнимает подол того самого платья. — Я… Я думала, что вы будете читать стихи для светского общества, что собирается на бал. — Признаётся Мария и поворачивается к поэту боком, рассматривая извилистую тропинку. Он напрочь забывает про вдохновение озера и находит необходимым общение с крепостной. — Ооо, вы не правы. Она ненавидит знать, что живёт неподалёку. За их лицемерие и приторность. И мое богатое воображение даже представить не может, как она переживёт грядущий бал. — Шутит Александр и уводит девушку в поместье.

***

Александр Сергеевич, кажется, перечитал за прошедшие два часа все свои произведения. И даже самое раннее, написанное во время учёбы в лицее, звучало с его уст отменно. Он то и дело бросал взгляды на милую леди, которая закралась в его сердце, наполненное вдохновением до краев. Нет, он не влюбился в неё в с первого взгляда, он был до неприличия поражен мыслями, что она несла ему, смотря на него. Хотелось сесть и писать, слагать рифму, оттачивать фразы, ловя её движения, мимолетом отвлекаясь от бумаги. — А сейчас… Мое недавно написанное произведение «Добрый совет». Как мне кажется, подходит под конец нашего поэтического собрания. — Он окидывает взглядом четверых дам, среди которых и Татьяна Полякова со служанкой, выпивает стакан воды и припоминает строки. — Давайте пить и веселиться, Давайте жизнию играть, Пусть чернь слепая суетится, Не нам безумной подражать. Пусть наша ветреная младость Потонет в неге и вине, Пусть изменяющая радость Нам улыбнется хоть во сне. Когда же юность лёгким дымом Умчит веселья юных дней, Тогда у старости отымем Всё, что отымется у ней. — Маша подрывается с места, хлопая в ладоши и радостно смеясь. Лаура исходит на нет от гнева и недовольства, хочется просто разбить этот стакан, из которого не столь давно пил поэт. — Все для вас, моя милая леди, — он в который раз за прошедшее время целует её руку, не обращая должного внимания на перчатку. Лаура больше не может этого терпеть. По крови разливается обида за бессовестное использование её чувств. Она призналась ему, открылась, попросила, а он… Но вот Пушкин и думать не пытался о Марии в этом ключе. Он лишь раз за разом убеждался, что графиня неравнодушна к своей личной. Она встаёт с кожаного дивана и просит прощения, удаляясь. В гостиной первого этажа собралась уже треть гостей, а она не уделяет им должного внимания. Хоть и нет малейшего намека на желание спуститься туда, это стоит сделать.

***

Светился бесчисленными огнями иллюминации известный дом. У освещенного подъезда с красным сукном стояла полиция и не одни жандармы. Экипажи отъезжали, и все подъезжали новые с лакеями в перьях на шляпах. Из карет выходили мужчины в мундирах и лентах; дамы в атласе и горностаях осторожно сходили по шумно откладываемым подножкам и беззвучно проходили по сукну подъезда. Пробегал шепот, и снимались шапки при виде очередного графа или князя. — Графиня Мари Буше и князь Евгений Баев! — оповестил басистый голос присутствующих гостей, и в поместье проследовали два самых ненавистных для Лукиной человека. И кто знает, что случится, если сейчас она глушит в себе желание разобраться с Пушкиным, напрочь отказываясь слушать басистый голос. Впрочем, ни одна из четырёх дам не считает нужным спуститься сейчас к гостям и встретиться лицом к лицу со своими давними врагами.