Разум графини и сердце крепостной

Мария стоит в оцепенении первые секунды. Хочется нервно рассмеяться в лицо очередному врагу. Они все как назойливые мухи, от которых не увернешься, несутся к ней. — Показывай! — повторяет женский голос, сводя грубый спуск на пистолете Баева. — Тебя никто не спасёт, наивная. А я подумаю, оставить ли тебя в живых, если покажешь мне то, чего я так страстно желаю. — Буше морщится от тяжести платья и корсета, который не даёт вдохнуть. Но свои идеи сегодня она воплотит. Ей до одури осточертели эти вечные тычки в сторону Лукиной, являющейся лучшим модельером. — Зачем вам это? — Маша мельком осматривает гостиную и понимает, что вполне может добежать до комнаты графини. Там наверняка сейчас врач. Каких-то одиннадцать шагов и она в безопасности. — Хочешь потянуть время? Что ж, мне всю жизнь говорили, что я — ничтожество. Никогда не смогу шить что-то поистине прекрасное. И я жила спокойно, но лишь до момента появления графини. Ох, прекрасно помню, как половина моих клиентов сбежала к ней. Я осталась ни с чем и до конца своей жизни буду желать разрушить то, что ей так дорого. — Злостный шёпот разносится по гостиной, и Маша свято верит, что графиня все услышит, ежели находится в сознании. — Но вы же ничего этим не добьетесь. Лаура Альбертовна начнет всё заново. На что вы надеетесь? — Маша едва заметно двигается к Буше и проклинает постройку дома. Не самым лучшим исходом событий будет преодолеть её, чтобы убежать в коридор. — Наивная дурëха… Она будет разбита, разочарована и подавлена, а я… я заберу себе её клиентов. Не думаю, что императору так важно, кто будет шить паруса для его корабля. — Она видит полное непонимания лицо и спешит пояснить с гадкой ухмылкой на лице. — Я знаю про неё всё. Не упускала ни единого шанса побывать здесь, когда граф Мурочкин устраивал балы. Я долго и терпеливо ждала, осматривалась и всегда задавалась вопросом: почему никого не пускают на третий этаж? И я выяснила! — её глаза загорелись зловещим огнём, и она подло улыбнулась, напоминая душевно-больную. — Здесь находится её сокровище. Впрочем, достаточно болтовни. Показывай! — вновь приказывает она и не замечает, что Мария подошла ближе за время её печальной истории. Маше ничего не остаётся, кроме как послушно двигаться в сторону мастерской под дулом пистолета. Тяжеленная дверь, которую она каждый раз открывала с неимоверными усилиями, показалась перед ней. — Открывай! — Третьякова была готова поклясться: слышала скрежет её зубов в тишине поместья. Маша прекрасно знала — дверь в мастерскую никогда не была закрыта. Неприступный для чужих глаз этаж, куда никто и никогда не заходит. Но на душе становилось легче от нахождения замкá по ту сторону двери. Она протягивает дрожащую руку к ручке двери в форме кольца и тянет дверь на себя. Буше стоит позади, теряя бдительность. Мария проскальзывает внутрь и непослушными руками закрывает дверь на щеколду. Единственное, что успокаивает, — если Буше и решится выстрелить в замок, то наверняка не знает, на какой он высоте. Раздаётся первый выстрел, и Маша вздрагивает. — Открой дверь, жалкая девчонка! — слышится крик по ту сторону, и Третьякова желает лишь одного — чтобы кто-нибудь это услышал.

***

— Сударыня, не дергайтесь, пожалуйста, — просит её лекарь и достает ножницы. — Мне нужно разрезать штаны костюма. — Предупреждает он её и до ужаса дорогая ткань расходится под лезвиями от колена до бедренной кости. — Пуля прошла навылет, как я и сказал. Вам повезло. Артерия не задета, но будет больно. Дам вам морфин. — Он роется в портфеле, и графиня едва ли не теряет сознания от боли. Холодный пот прошибает все тело, и её потрясывает. Пряди волос прилипают к лицу, и становится невыносимо жарко. Она вопреки протестам стаскивает с себя пиджак и остаётся только в рубашке и штанах, пачкая кровать полевой грязью. — Зашивать пока нельзя, я наложу повязку. Через пару дней, когда рана отчистится, я прибуду вновь. — Он копошится, раскаладывая ещё одни ножницы, зажимы и полосы марли. Лаура уже не чувствует, как мужчина разрезает ткань вкруговую, оставляя левую ногу только с куском ткани наверху. Напоминает все это мужские панталоны с одной длиной штаниной. Звук выстрела заставляет её очнуться, когда мужчина усердно прикладывает ткань к ране. Она будто в бреду приподнимается на локтях, убирая пряди с лица. — Вы слышали? — задаёт она вопрос и дышит чересчур часто через рот. — Слышал, — отзывается врач и как ни в чем не бывало продолжает оказывать первую помощь. — Вам нельзя вставать! — повышает он на неё голос, улавливая попытки графини пойти на звук и разобраться. — Меня это не заботит. Там может быть Машенька! — наплевав на все протесты, она стаскивает ногу с кровати и поднимается. От боли только что искры не летят из глаз. Хочется стиснуть зубы, а потом закричать, срывая голос. Но нельзя. Она боится спугнуть человека, которого сюда не звали. Графиня опирается на колонны и буквально тащит за собой левую ногу, взвывая от боли. Кажется, врач находит разум и опережает сударыню. — Я проверю, вернитесь в постель. — Он быстрым шагом покидает спальню и выходит в коридор. Замечает женскую фигуру, направившую оружие на дверь. — Извините, мадам, что вы делаете? — он поднимает руки в знак капитуляции и медленно подходит ближе. — Стойте на месте! — кричит ему Мари и направляет дуло на врача. Лукиной хватает и пары мгновений, чтобы распознать чужака. Буше. Эта до одури невыносимая девушка, портящая жизнь всем в округе. Она хватает с комода револьвер, лежащий в нижнем ящике на крайний случай, и думает запастись ещё двумя. — Что здесь происходит? — раздаётся голос с лестницы, и Пушкин стремительно поднимается в гостиную третьего этажа. — Бросьте оружие! — он направляет на Мари револьвер. Давняя привычка, появившаяся благодаря острому языку поэта. Кажется, больше стихов он любил только дуэли. Лаура с облегчением выдыхает, но выходит из комнаты, переставляя левую ногу. По ней бежит кровь, и все старания врача насмарку. — Покиньте поместье! — приказывает ей темноволосый мужчина в бархатном фраке, и Буше, на всеобщее удивление, повинуется, бросая пистоль на пол как нечто не имеющее ценность. — Я вернусь! — злобно шепчет она и приподнимает платье, чтобы спуститься. — Только чтобы найти здесь свою кончину! — слышит она шепот позади себя и спешит обернуться. Лаура напоминает ей зверя, хищника, который вышел на запах крови, будучи сам израненным. Взгляд горит желанием смерти, и она сжимает руки в кулаки от невыносимой боли. Продолжает гордо стоять до тех пор, пока Мари не скрывается из вида. Глаза уже не видят, а уши не слышат. Она не может похвастаться былой сосредоточенностью. Лишь опирается на стенку позади, сползая вниз. — Лаура! — они все слышат щелчок двери, и оттуда выбегает Мария. Всё платье в подсохшей грязи и сама она с мокрыми волосами. Пушкин лишь усмехается, и в голове непроизвольно выстраиваются строчки для олицетворения их любви. — Машенька! — Лаура протягивает кровавую руку к девушке, что сидит перед ней на коленях и со слезами на глазах бегает взглядом от раны до слезящихся глаз напротив. — Живая! — шепчет она и закусывает губу, чтобы не разрыдаться окончательно. — Вот это мы с тобой неряхи, — графиня усмехается и стонет от боли, пробивающей все тело. Морфин напоминает ей самое бесполезное лекарство во всем белом свете. И только эти пихтовые глаза напротив утоляют боль своим пронзительным взглядом. — Зачем вы вышли, сударыня? — лекарь упрекает её и садится перед ней с левой стороны, чтобы осмотреть пропавшие даром труды. — Это опасно для вас, движение с ранением — не лучшая перспектива для выздоровления. — Сетует он, и Александр Сергеевич втихомолку прерывает его нотации. — Так, Лаура Альбертовна, мы с тобой лечиться. — Шутит он и благодарно улыбается, когда Маша отползает назад, давая Пушкину поднять помещицу на руки.

***

Маша сидит возле неё ночь напролет. Все разъехались, оставляя их наедине. Мария отчётливо помнит эти стоны, вырывавшиеся из груди графини от боли. С каждым таким у неё замирало сердце и билось вновь, когда Лукина начинала спокойно дышать. Третьякова с поразительной скоростью переоделась в ночную сорочку и забралась на кресло с ногами. Чувство дежавю все никак не могло её оставить, ощущаясь на плечах подобно шали, что так любит графиня. И именно сейчас она прижимала к себе шерстяную вещицу, вдыхая её аромат. Лаура выглядела не лучшим образом. Хоть и была уже вымыта от крови и грязи, но бледные губы, что были чуть приоткрыты, навевали страшные мысли. Казалось, что Маша поднимется с кресла, приложит зеркальце к носу и не увидит теплоты дыхания. Сама она дышала через раз и не смыкала глаза, чтобы не пропустить хоть малейшее движение любимой. Сердце сжималось, выдавливая из себя все силы. Она смотрела на исходящую жаром Лауру и молила бога о пощаде. Врач сказал, что она сделала себе гораздо хуже, когда поднялась с постели. Рана и без этого была открыта для инфекции, а потеря крови после так называемой вылазки навевала мысли о смерти. Но Третьякова упорно и отчаянно отгоняла их от своей головы, встречаясь взглядом с едва вздымающейся грудью Лауры Альбертовны. Она не выглядела такой спокойной в тот день, когда они проснулись вместе. Она выглядела остерегающе для Марии. Та не находила себе места, и чувство безысходности и отчаяния медленно, но верно вторгалось в её сердце, прося страх подвинуться. И на следующее утро она вся состояла из страха, отчаяния, безысходности и чувства вины, что было самым сильным. Где была надежда? Она из последних сил боролась за жизнь. Прямо как Лаура. — Воды, — прошептала она пересохшими губами и приоткрыла глаза. Черт знает какая доза морфина перестала действовать, но она не хотела пугать Машеньку ещё больше. — Сейчас, сейчас, — Маша слетела с кресла, откидывая шаль в сторону. Потянулась к графину, что стоял на прикроватной тумбочке вместе со стаканом, и приятное журчание раздалось по спальне. — Ты не спала. — Звучало это отнюдь не вопросом и не утверждением. Упрëком, да и только. — И не ела, — догадывается Лаура и раздражëнно прикрывает глаза. Как же её гневает беспечность личной. — Сейчас живо спускаешься вниз, берешь еду и ешь при мне! А потом ложишься спать! — кричит на неё графиня и совсем забывает про ноющую тупой болью рану. Маша, опустив голову, выходит из спальни Лукиной. Совсем не такого она ожидала после её пробуждения. Она грезила и представляла, как они обнимутся, скажут друг другу слова благодарности, и Лаура примет помощь Марии, но нет. Это же жестокая и тяжёлая характером Лукина. И только сейчас, спускаясь босыми ногами по лестнице, она понимает, почему все звали Лукину жестокой. Она не причиняла вред телу. Она изрезала Маше всю душу, истыкала совершенно беспардонно острыми фразами и засела где-то внутри, разбивая волнами лазурных глаз её сердце. И Маше осталось только завоевать титул «опровержителя душевной жестокости графини».

***

— Машенька, обними меня, пожалуйста, — просит Лаура Альбертовна с поразительной неожиданностью, и ложка Марии едва не оказывается в супе, разбрызгивая содержимое от падения. Она отставляет тарелку и едва сдерживается, чтобы не перелезть через графиню. Нарочито культурно обходит кровать и садится, опираясь спиной на изголовье. — Я не со зла, это забота. — Поясняет графиня и усмехается. Все-таки забота у них проявляется по-разному. Маша молча принесла ей обед, когда она потребовала идти кушать самой. Вот это и была забота, а не те обидные фразы, которые пришлось выслушивать Маше. — Я знаю, знаю… — успокаивает её крепостная и не может сдержать улыбки. Прижимается к ней как можно ближе. И как же ей нравится слышать эти глупые извинения, ведь она и не обижается. Они обе вздрагивают от стука в дверь, а после громкого и грубого «входите» перед ними предстает врач. — Графиня, — он учтиво склоняет голову, чего Маша не делала уже очень давно. — Я прибыл проверить рану. — Мужчина проходит вглубь комнаты и оставляет на столе портфель. Удивление все никак не может сойти с его лица на протяжении осмотра. Он то и дело рассматривает рану, будто не веря происходящему. — У вас поразительный организм. — Наконец произносит он и смотрит на графиню. — Если все будет так идти, то рану я зашью до конца недели. — Радуется он и удивлённо вскидывает брови, одобрительно качая головой. И кажется, что зашивать придётся сердце Третьяковой, которое обливается кровью и несоизмеримым количеством переживаний от боли, что принесут графине её давние проступки.