Разум графини и сердце крепостной

В раннее субботнее утро лекарь жалует на порог поместья. Марию трясет со вчерашнего вечера от осознания, какие страдания будет испытывать графиня. Хочется забрать револьвер из нижнего ящика её комода и безжалостно пронзить мягкую плоть, лишь бы не слышать, не видеть, не знать и не ощущать этих мучений, которые только предстоят ее тайной возлюбленной. — Графиня, — мужчина учтиво кланяется и проходит в комнату. Маша позади него трясется от страха и заламывает пальцы утонченных рук, закусывает губы и переминается с ноги на ногу. Лаура лежит на постели, слабо улыбаясь крепостной. Белая простынь постелена поверх, а она накрыта ещё одной. И так ей неприятно и паршиво от ощущения, что в неё запихнут иглу и увидят её раздетой, что хочется расплакаться. — Я посижу рядом? — задаёт вопрос Маша и делает только шаг навстречу, но задумчивое лицо графини заставляет встать как вкопанной. Лекарь не обращает на их разговор должного внимания. Лишь выставляет на стол, придвинутый к кровати, спирт, иглы, медицинские нити, бинты и скальпель. От вида острия Мария пошатывается, а в глазах темнеет. — Это зачем? — она напрочь забывает про вопрос, оставшийся без ответа, и пытливо впивает взгляд в ни в чем не повинного врача. — Если кожа омертвела, её придется срезать. — Он надевает перчатки, дезинфицирует руки и вновь проверяет наличие инструментов, а прежде вкалывает помещице обезболивающие. — Маша, выйди! — грубо произносит она и терпеливо ждёт, когда белокурый ангелок рядом послушается. Но Третьякова даёт отпор и машет головой из стороны в сторону. Она не уйдет отсюда, если её даже вытолкают насильно, отправят обратно к князю Баеву за непослушание, прикажут наказать розгами или пообещают навести порчу. — Я хочу помочь вам, — она плачет. По щекам струятся соленые кристаллы, и она присаживается перед ней на колени. — Ты мне ничем не поможешь! Выйди вон! Да поживее! — Лаура так и не отрекается от своего ранящего душу тона и буквально толкает девушку к выходу. Маша смотрит на неё с невиданным и неописуемым разочарованием. Так обидно и больно, что хочется накричать на графиню, сказать, как ей плохо от этих слов, как отчаянно она пытается показать ей истинную заботу, но все усилия насмарку. — Вы жестоки, — кричит она в порыве гнева, обращая своё озлобленное лицо к Лукиной. Горло её дрожит от судорожных рыданий, и она, боясь выпустить всю свою ярость, выбегает из комнаты.

***

Маша бежала к озеру со всех ног. Так ей полюбилось это место силы и спокойствия, что становилось страшно. Рассудок затуманивался при виде волн, и сердце могло вечно думать о лазурных глазах, цвет которых она видит повсюду. В Марии сейчас боролись две стороны: в который раз простить помещицу и ждать следующего крика и упрека в её сторону или, наконец, забрать свою гордость из плена цепких лап и обидеться. Да, по-детски, совсем не для её возраста. Но до жути осточертели ей эти грубые слова, которые прожигают сердце раскаленным металлом. Мария стоит на ветру ещё пару минут, но холод пробивает до костей. И она решает для себя, что даст отпор графине. Она вернётся в пристройку для приближённых крепостных, перестанет вести себя с ней так непринужденно, вспомнит про манеры уважения и будет ждать, когда графиня вспыхнет и разозлится до предела, за которым и будет следовать разговор. И приведет он к полному краху или счастливой жизни, она ещё не знает. От чувств на сердце её отвлекает пронзительный крик. На секунду ей думается, что это лишь бред возбужденного воображения, но крик повторяется, и Мария испуганно оборачивается, понимая, кто страдает и остаётся без её поддержки.

***

— Не ходи туда, Маш, — останавливает её Ольга, теребя чуть запачканный недавней готовкой фартук. Все, открыв рты, слушают и глазеют на лестницу, пёс знает, чего ожидая. — Кто кричал? — с её уст эта фраза слетает до неприличия глупо, но она хочет удостовериться в правдивости происходящего. — Графине рану зашивают. Ты бы слышала, как она кричала… — Полноватая девушка качает головой и прикрывает рот рукой от очередного вскрика помещицы. — Так ей и нужно! — слышится чей-то низкий голос, и Маша разворачивается, не забыв прихватить ярость. Рядом оказывается Давид в ожидании приказаний, поправляя пояс на хлопковой рубахе. Шепот пробегает по рядам незваных зевак, и мужики осуждающе смотрят на тощеватого крепостного с презренным взглядом. — Высеки его! Пять ударов розгами! — приказывает Маша и подходит к мужчине. Тот оскалисто улыбается, показывая жёлтые зубы, и Третьяковой становится до жути мерзко, но не от его внешнего вида, а от отношения к своей хозяйке. Давид не задаёт вопросов, хватает крепостного за шкирку и выволакивает на задний двор. — Расходитесь все! Живо! — повышает голос личная и удивляется, когда все послушно выходят из поместья. Ольга лишь ухмыляется, но гордится прорастающими веточками деспотизма в этом невинном цветочке. И видела бы её сейчас графиня — аплодировала бы стоя.

***

Лукина с уходом Марии чувствует себя ещё отвратнее. Если есть куда. Кажется, что морфин не действует, в чем она и убеждается, когда игла касается кожи, протыкая насквозь. Кусок ткани во рту не помогает ей. А лекарь лишь боялся, чтобы она не откусила язык от боли или чего хуже — не сточила зубы. Она прекрасно знает, что Машенька обиделась и дуется на неё где-то в уголочке, свернувшись в клубочек. И прекрасно знает, почему так грубо с ней обошлась. В который раз. Сильные люди ведь ненавидят, когда их кто-то видит слабыми. Так и она не хотела этого. Привыкла быть сильной, справляться со всеми заботами единолично. Не привыкла плакаться кому-то о тяжёлой судьбе и участи своей. Она привыкла натягивать маску равнодушия, теряя там свои истинные чувства. Когда-то она считала, что меняться ей поздно, и Маша не выдержит её своенравного характера. Сейчас же Лаура готова костьми лечь, но перестать грубить ей и причинять бесконечную боль. Вот только на задворках сознания мельтешит вопрос: не стала ли эта грубая фраза последней каплей? И поступит ли Мария так же, как и все разы прежде? Она не может знать наверняка, но попытается все исправить. По левой щеке скатывается слеза боли, и она закатывает глаза от пронзительных ощущений. Кажется, пара секунд и она потеряет сознание. Так и выходит. Она обессиленно склоняет голову набок, когда лекарь делает четвёртый шов. Горло саднит от крика, а по левому бедру текут струйки крови, опаляя белоснежную простынь кровавыми пятнами.

***

Маша ходит из угла в угол по своей комнате, отданной помещицей. Перед дверью стоит сундук с вещами, но она терпеливо ждёт, когда выйдет врач. Она слышит скрип деревянной двери и распахивает настежь свою. — Как она? — Маша встревоженно вглядывается в глаза уставшего лекаря. Тот терпеливо вздыхает и произносит, хмуря брови: — Я зашил рану. Приеду в понедельник, чтобы все проверить. Ей не рекомендуется подниматься с постели. Сейчас она спит. Покормите, как проснется. — Заключает он и, не дождавшись вопроса, покидает поместье. Маша на цыпочках подходит к двери, приоткрывая её совсем чуть-чуть. Графиня лежит на правом боку, повернувшись к ней спиной. Мария не решается пройти внутрь. Замирает у двери с раскрытым ртом, задыхаясь от вида лопаток. Изгиб позвоночника будто зовёт её прикоснуться, дотронуться лишь кончиками пальцев, даря едва ощутимое тепло. И сейчас белокурая девчушка, кусающая губы от обиды, отдала все, только лежать бы рядом и обнять её. Обнять и не отпускать. Маша покидает её комнату и забирает сундучок. Ставит возле двери в мастерскую и заходит туда в последний раз. Более она не станет сюда подниматься. Не положено ей, как и сотням душ помимо неё. Она просматривает с поразительной досканальностью каждый уголок мастерской. И воспоминания невольно подкрадываются к ней. Она помнит, как они только начинали шить паруса, помнит, как читали стихи, чтобы не скончаться от скуки, помнит, как Лаура касалась женственными руками её девственного тела и дарила незабываемые ощущения, которые Мария, порой, ощущает до сих пор. Она тихонько прикрывает дверь, наспех покидая то проклятое место, в котором она первый раз почувствовала себя особенной. Оставляет за закрытой дверью некогда появившиеся привычки и спускается на первый этаж уже совершенно обычной крестьянкой, которые в одинаковой мере безразличны графине.

***

Лаура просыпается под вечер. Тело ломит невыносимо и, кажется, у неё жар. Пить хочется, но попросить некого. На прикроватной тумбочке стоит наполненный доверху графин с стаканом. Она жадно глотает воду и будто больше ничего не надо. Ничего, кроме нежного цветочка, который усердно старался исправить её и помочь стать добрее. Но силы иссякли… — Машенька! — зовёт она любимую крепостную, но никто не откликается. Помещица с неимоверными усилиями встаёт с кровати, прикрывая нагое тело простыней. Надевает сорочку, оставленную на кресле, и, наплевав с высокой колокольни на все запреты врача, выходит из своей спальни, идя по стеночке. Дверь напротив плотно прикрыта, но она имеет право распахнуть её совершенно нагло. И когда там не оказывается ничего, что прежде принадлежало Машеньке, графиня отшатывается назад, падая на пол. Ударяется головой о каменную стену и потирает затылок. В глазах темнеет, но ей это безразлично. Она лишь хочет найти Машеньку, свою любимую девочку, которую обидела в этот раз не на шутку. — Сударыня, — к ней обращается тот самый молодой парнишка, несший её в поместье после дуэли. — Я — ваш телохранитель, прибыл по приказу барыни Поляковой. Давид меня зовут. — Он улыбается ей так искренне и так простодушно, но Лукиной неприятно. — На этот этаж нельзя заходить. — Рычит она, но смягчается. Вот только не на том, кому это действительно важно. — Позови ко мне Марию и съезди купи трость. Лакированную, да ту, что подороже и солиднее. — Лаура не хочет слышать ничего в ответ, не хочет видеть очередного поклона в знак приличия, а вот чего она явно не желает, так это услышать слова Давида. — Простите великодушно, сударыня, но ваша личная служанка Мария сказала, что не поднимется сюда. Для смертных людей сюда ходу нет. — Молодой человек, видно, боится её злобы, её власти и характера, про который разве что не слагают легенды. — Значит, тащи её силой! Живо за тростью! — Лаура поражается этой вопиющей нахальности и безобразию. Хочется дать ей пощечину за такое самовольничество, рассечь всю спину розгами, и графиня где-то далеко, на грани рассудка, осознает, что может не сдержаться и ударить её. Никто прежде не позволял себе такой дерзости в её сторону, и Маше она этого не позволит, несмотря ни на что.