Разум графини и сердце крепостной

Графиня вернулась в свою спальню совершенно раздраженной и исходящей на нет от гнева. Она хоть и понимала, что была не права, и Мария поступила правильно, покинув третий этаж, но такая дерзость заставляла её приоткрыть рот от ошеломления. Она не помнит сколько просидела перед туалетом, забирая с шифоньерки украшения. Выглядела как прежде статно и прекрасно, не взирая даже на простенькое аспидное платье в пол с длинными рукавами-фонариками. — Графиня! — слышится ей громкий голос с гостиной третьего этажа, и она поднимается с оттоманки, вспыхивая ещё больше. Почему нельзя было зайти к ней в спальню? — Какого черта я должна откликаться тебе как собака. Где моя трость? — Лаура тяжёло опирается на каменную стену, требуя желаемое. Негодование отражается у неё на лице, но тут же исчезает. Давид протягивает лакированную трость из опаленного ясеня со вставным клинком. — Хорош вкус, — одобряет она и вновь устремляет взгляд лазурных глаз на крепостного. — Где Мария? — она опирается на трость, чувствуя расслабление. Больше не приходится морщиться от судорог, что схватывали ногу с поразительной периодичностью. — Простите, барыня, — он боязливо отходит на пару шагов. — Я хотел притащить её сюда силой, но она сказала, что лучше погибнет, чем вновь окажется на третьем этаже. — Он задумывается на пару секунд об уместности своего вопроса, но хуже уже быть не может. Именно поэтому он решается его задать. — Я могу отнести вас к постройке, где она поселилась. Вам сейчас нельзя напрягать ногу. — Предлагает он, скрестив руки перед собой в замок. — Вот ещё, что удумал… Вздор! Сама дойду! — графиня, не заботясь о собственном здоровье, спускается со ступенек. Казалось, что нога её совсем не беспокоит, и даже Ольга, увидевшая мельком графиню из выходящего во двор окна, не верит собственным глазам. Единственным доказательством, что это и в правду шла графиня, был взгляд, наполненный горечью и яростью, что мешались и плясали полонез в её глазах.

***

— Открывай живее, невыносимая девчонка! — Лукина трижды ударяет тростью по двери, сообщая о своём прибытии. Гнев так и не утих, несмотря на позднее время и желание отойти ко сну, а не бороться с несносным характером личной. Дверь нарочито медленно отворяется, и графиня не свойственной ей походкой входит, грузно опираясь на трость, но тщательно стараясь скрыть боль. Маша стоит, забившись в дальний угол за рабочим столом. Надя мирно спит возле кровати крепостной, заметно прибавив в весе и размере. — Что ты себе позволяешь, Третьякова? Кто ты такая, чтобы перечить моим приказам? Кого ты из себя возомнила, что без моего ведома шляешься по комнатам? — графиня подходит к ней медленно, смакуя страх Марии и её полнейшее замешательство. — Отвечай! — прикрикивает на неё помещица, не выдержав более этого противного и разрывающего душу молчания. — Вы меня обидели. — Шепчет Маша и упирается лопатками в деревянную стену. Её тоненькие ручки спасительным жестом хватаются за ткань аврорового платья, а глаза стыдливо опускаются вниз, бегая по комнате в нерешительности поднять пихтовые очи на причину страданий. — Какая досада, — Лаура Альбертовна раскатисто смеётся, качая головой из стороны в сторону. Она бы и рада была извиниться, но только лишь в одном случае — если бы Мария не создавала ей хлопот своими поспешными дурацкими решениями. — Да, досада! — Мария, наконец, осмелилась поднять опухшие от слез глазëнки на Лауру, встречаясь со взглядом холодных глаз. Её глаза казались ей какими-то неживыми, покрытыми туманом, что скрыл бушующие волны её озёр. А вот глаза крепостной напоминали пихтовый лес в проливной дождь, потому как так же понуро выглядели. — Я терпела долго ваши жестокие фразы, пронзающие моё хрупкое сердце. Я устала! Устала! — она вскидывает руки, ударяя по столу ладошкой. Оглушительная боль не сравнилась с бурей в душе, и она продолжила наступать на графиню. — Вы то необыкновенно добры ко мне, заботливы совсем по-вашему, так непривычно. То дарите мне комнату на этаже, который прежде посещали только вы, то приглашаете в самое дорогое для души место, которое только есть, шьëте со мной паруса, читаете стихи, обнимаете и рискуете жизнью на дуэли только потому, что меня пытались обесчестить! — она задыхается от выплескивающихся эмоций, от рыданий, которые разрывают горло, но она продолжает, не теряя бесчисленных попыток стереть с лица последствия боли. — А что потом? Я искренне и всем своим глупым любящим сердцем хочу вам помочь, прошептать слова утешения, поддержать в трудные минуты и разделить вашу боль, которую вы получили из-за меня, а что получаю взамен? Унижающие меня ещё больше, чем слова графа, упрёки, бесконечные тычки, что я — никто, и звать меня никак! Тогда зачем вы со мной возитесь?! — она срывает голос от оглушающего крика и, жадно хватая воздух, ждёт ответа. — А… Я поняла… — она грустно усмехается и закусывает губу, чтобы не разрыдаться окончательно. — Вам нравится причинять мне невыносимую боль, верно? Вы будете танцевать на моей могиле, если я не выдержу и уйду в мир иной! — она отшатывается от графини назад, смотря аккурат в её глаза. На сердце так легко, будто все булыжники разом свалились, вот только на кого? На девушку, стоящую напротив и понимающую всю свою сущность. — Не смей так говорить! Ты слышишь? Я прикажу тебя казнить, если ты ещё хоть раз заикнешься о том, что не дорога мне! — она от бессилия ударяет по деревянному столу концом трости, а стакан, стоящий на дубовой поверхности, слетает на пол, разбиваясь вдребезги, но никто и думать не желает о поломанной вещице. Даже Надюша. — Ты ничего не знаешь о моих чувствах! Ты не знаешь, как мне трудно открыться, как трудно проявить заботу и не кричать, обижая тебя грубыми словами! И не моя вина, что я столь сильно к тебе привязалась, глупая девчонка! Ни один человек в этом бренном мире не заставлял меня столько думать о его благополучии, ни один человек не вызывал во мне столько эмоций, помимо сына! И я устала скрывать это, а теперь… — она переводит дыхание и дотрагивается до щеки, чувствуя, как та пылает огнём рассекреченности. — Я тебя задушу самолично, наплевав на обещание казнить, если ты ещё хоть раз позволишь себе самодеятельность, чуть не доведшую меня до болезни. — Она медленно приближается к ней, опираясь на трость. Мария вновь оказывается в злополучном углу, ощущая правую руку графини, сжимающую её тоненькую шейку. — Я извинюсь перед тобой и объясню все, если ты ответишь мне лишь на один вопрос. — Она закатывает глаза от удовольствия, чувствуя пульсирующую артерию под рукой. Маша краснеет от нехватки воздуха и жадно хватает его ртом, выдыхая графине прямо в губы. И запах барбариса чарует помещицу. — А к черту бы его. Управы на тебя нет и злости. Думала, убью, когда увижу. Но, увы, ты слишком мила для этого, Машенька. — Она улыбается и отпускает руку. Третьякова прижимается спиной к холодной стене и ждёт, когда графиня выйдет. Дверь захлопывается, и она ощущает, как пульсирует все её нутро в ожидании продолжения. И она признает: до безумия ей нравится злость графини, и пусть даже в её сторону.

***

Лаура выходит из пристройки с неутолимой надеждой, что Мария завтра же вернётся к ней. Перестанет строить из себя обиженную миром бедняжку и простит её. Она поднимается в мастерскую, но сама не знает причины. Просто тянет туда, а она идёт как безвольная марионетка в руках кукловода. На глаза попадается тот самый сборник, подаренный некогда Пушкиным её Машеньке. Она дотрагивается кончиками пальцев правой руки до твёрдой обложки книги и чувствует прохладу. Все так же непреодолимо желание раскрыть не тронутый прежде сборник и заглянуть туда, где все мысли поэта отражаются на желтоватых страничках.

Лазурные глаза окидывают образ теплым и придирчивым взглядом. И в сердце так хорошо, словно вы на данный момент рядом. Где-то болит, но не видно на первый раз. И в нежной душе сверкает любовь будто светлый топаз. А вы согреваете свои плечи в темной ночи, Только моя боль упорно в тишине молчит. И я бы согрела вас прямо сейчас, Позволив себе сделать то, что не сделала в первый раз. Каждая клеточка ощущает падение сердца вниз. Я еле удержала свои чувства, обхватывая дрожащей рукой карниз. А гнев ваш слишком мне понятен, Но даже в нём ваш взгляд до боли мне приятен! Довести вас до исступления, произнося в тишине ваше имя. Каждый слог отточен слишком идеально. Это словно совершать каждый раз преступление, Не делая даже движений с места, столь банально. Очнулась графиня, изрезав все раны своей крепостной. Жестокой её не зря называли. Она же смогла полюбить её той «кровавой» осенней весной, Отрекаясь от боли и стали. Разум графини и сердце крепостной Соединяются в особую грань удовольствия, Так в воздухе пахнет цветущей весной. Обнажая все их излишне бессловесные свойства.

Лаура невесомо дотрагивается до печатных букв, роняя слезы на холодный пол мастерской. Строки эти западают ей в душу, вытаскивают нагло спрятанные чувства, закрытые на сотни замков. Подальше от себя. Подальше от Машеньки, которой это вовсе ни к чему. Она готова проклясть Пушкина, убить, вызвать на дуэль, устроить скандал, обвинить! В чем? В том, что этот человек видит её насквозь. Пронизывает и, кажется, ему не составляет особого труда понять, как терзает себя графиня, раз за разом встречаясь взглядом с крепостной. Робкий и едва уловимый стук в дверь выдëргивает её из пелены болезненных воспоминаний. Она захлопывает сборник и усмехается, когда этот непослушный листочек не хочет прятаться туда полностью. Совсем как её своевольная Машенька. Графиня не желает, чтобы чьи бы то ни было хитрые глаза рассматривали их мастерскую. Хочет, чтобы только Маша заходила сюда по утру и чертыхалась на Лукину из-за согласия на пошив парусов. Но садилась за стол и сшивала проклятую парусину. Барыня опирается на раздражающую трость и идёт к двери. Лекарь спасибо не скажет за хождение в таком количестве, но это необходимость. — Машенька? — Лаура моргает пару раз и хмурит брови. Не ожидала она увидеть её так скоро. Но ехидничать не собирается. Не имеет сильного желания спугнуть буйную девицу. И когда она только успела стать такой? — Ольга сказала, вы ничего не ели. Вам нужно поужинать. Вас проводить до спальни? — Маша старается не суетиться, но глаза твёрдо не желают скрывать её истинных чувств. Она до жути нервничает и ей кажется, что графиня просто вытолкает её с этого этажа. — Простите, что я поднялась сюда. — Она склоняет голову в давно позабытом поклоне и ждёт. — Брось… Тебе сюда можно всегда. — Она мягко ей улыбается и дотрагивается правой рукой до румяной щеки. Маша смущается. — Принесешь мне ужин? — произносит она, будто считанные минуты назад не исходила на нет от гнева, от слёз, от ощущения своей полной беспомощности в этих обстоятельствах. — Конечно, конечно! — Маша вновь светится и не подмечает больше чувства вины за собой. Сбегает вниз по ступенькам, чудом не расшибая голову. «Незабываемая и неземная…» — Лаура счастливо улыбается, закатывая глаза. Наверное, сама скоро станет писать стихи.

***

— Держите, — она ставит поднос ей на коленки, напрочь забывая про перевязанную рану. Лаура только подавляет крик, шипит и сжимает кулаки, зажмуривая глаза. Горячий от только приготовленных блюд поднос обжигает ноги даже через одеяло. — Простите, простите. — Маша переставляет поднос на тумбочку, которая будто стала безразмерной. Чувствует себя неуютно, да и остатки обиды сходят, когда она уже столько раз причиняет графине боль. — Я пойду, — она поднимается со столь привычного кресла и смотрит на Лауру. Та молчит, поправляя подушку под спину. — Дуешься ещё? — она берёт ложку с подноса и крутит в руках. Тоже безумно переживает, но как ещё попросить прощения не знает. Есть у неё на примете лишь один вариант. — Нет, что вы… — Маша безбожно врёт. Сказала бы правду, не будь так неуклюжа. — Как я могу… Я всего лишь крепостная. Извините, не буду вам мешать! — кажется, она нарочно подтрунивает над Лаурой. Эта внезапная перемена в Третьяковой с завидной скоростью взращивает её негодование. — Машенька, Господи, мой ты цветочек обидчивый, иди сюда! — Лаура хлопает по месту на кровати рядом с собой и откидывает ложку как ненужное барахло. Поражается своей нежности и понимает, как нужно себя вести с этой невинной и до умиления ласковой девчушкой. Маша на удивление повинуется и готова делать это всю жизнь, лишь бы звали её всегда так. Хочется расплакаться от первого явного проявления нежности и отметить этот день в календарике. — Прости меня, пожалуйста, хочешь, я тебе что-нибудь подарю? — Лаура прежде никогда не извинялась и сейчас понятия не имеет, как себя вести, но старается изо всех сил. — Нет, нет, мне ничего не нужно… — Маша будто на секунду задумывается, но замолкает. Для Лауры эта тишина становится своеобразным знаком, и она крепче прижимает к себе до смерти уставшую личную. Остаётся только узнать у Машеньки, что ей действительно нужно, хотя та навряд ли скажет.