Разум графини и сердце крепостной

Лаура уходит в мастерскую рано утром. Ноябрьское солнце, более не согревающее ни землю, ни сердце, дремлет так же, как и Машенька, которую ей приходится оставить. Но всё лишь ради её искренней и доброй улыбки в ожидании подарка. Она теряет счёт времени, когда пишет письмо старому знакомому поставщику. Готова заплатить любые деньги, только бы побыстрее получить столь нужную посылку. Напрочь графиня забывает про паруса для царя, к которым не притрагивалась с прошлого месяца уж точно, а дел там — не початый край. И от этого на душе только тяжелее. Будто неподъемный груз тянет её ко дну, заставляя разорваться между подарком для дрожайшей возлюбленной и составляющей величия Российской Империи. Что она выбирает? Даже думать об этом не пытается. Ни секунды колебаний. Лишь медленный и уверенный шаг к скрытой комнате за кожей для зимних перчаток Машеньке.

***

Маша просыпается этим утром в постели графини. Становится привычкой, от чего на лице крепостной появляется улыбка. Так её дурманит этот запах, стоящий в комнате, что хочется зарыться в подушку, в любую вещь, что принадлежит её тайной возлюбленной, и вдыхать подобно сумашедшему, нашедшему упоение в странноватых для остальных вещах. Тёмные шторы плотно задернуты и не пропускают хоть единственный лучик остывшего солнца. Маша лениво поднимается с постели, нехотя обходя рабочий стол, на котором скоро скопится пыль. Разочарование покорно ожидает её возле окна. Небо заволокло тучами, и желание улыбаться прекрасной прохладе пропало. Настало время ей побыть солнышком для обитателей помещичьего дома, вот только где найти причину для того, чтобы светиться? И гением не надо быть, чтобы понять. В мастерской на третьем этаже. Третьякова наспех умывается, забывает про завтрак и заходит в гарберобную. Пораженно оглядывает стеллажи и непременно ей кажется, что одежды поднакопилось. Отродясь у неё не было кожаных брюк, которые были страстью графини. А впрочем… Не так уж это и важно. Она поправляет не существующие складки на пелëсых брюках, сидящих чуть просторно на узенькой талии, и робко стучится. Хрипловатый от продолжительного молчания голос разрешает войти, и Третьякова незамедлительно проходит. Не видеть её хоть миг — пытка, да и только. — Машенька, — графиня перестает хмурить брови и расплывается в улыбке. Так ей легко и сладко на душе от появления этой прекрасной девчушки. — Доброе утро, — она вновь склоняет голову и берёт в руки грифель, пытаясь подправить неточный эскиз. — Что-то хотела? — она не поднимает взгляда и вновь хмурит брови. — Я… — Маша замолкает на пару секунд. Очевидно, что не может сказать правды. Пришла, чтобы полюбоваться её бесподобием? Правдиво, но глупо. — Вам нужна моя помощь? Мы с вами не дошили паруса. — Напоминает Маша и любопытно рассматривает полотно на громадном рабочем столе. — А вы завтракали? Проверяли повязку? — тут же спохватывается она и решается подойти. Но так наглеть и обнажать графиню без её на то разрешение она не пытается. — Повязку проверяла, не завтракала, помощь нужна, мой командир! — барыня раскатисто смеется и отвлекается от работы. Закусывает губу, и глаза её кажутся Маше настоящим солнцем. Будто пучки света проходят сквозь них, и даром не нужно никакое всемирное светило. Ведь оно напротив. — Маш? Все хорошо? — графиня озадаченно впивается взглядом в робеющую девчушку и терпеливо ждёт ответа. — Да, да, я просто… Просто задумалась. Что мне нужно делать? — она натянуто улыбается, понимая, что скрывать свои чувства все тяжелее и мучительнее для её с остервенением бьюшегося сердцечка. — Я раскрою́ тебе два оставших паруса. Сошьëшь? — кажется, сударыня никогда прежде не надеялась столь сильно на одобряющий кивок. — Конечно, я пойду тогда вам завтрак принесу. — Она тихонько прикрывает за собой дверь, оставляя графиню в раздумьях. И единственное, что приходит на ум графине, — ужасная досада от непрекращающегося «выканья» в её сторону.

***

Вот уже который час Маша, не подкладая рук, бьется в тщетных попытках завернуть несчастный край и наконец зашить его. Без неё, она признает, все валится из рук. Появившееся солнце не радует её, а мастерская на втором этаже и вовсе пронзает её голову накручиванием плохих мыслей. Ей то и дело кажется, что Лаура не хочет находиться с ней в одном помещении, не хочет слышать надоедливый голос, не хочет видеть её вечно довольную мордашку, мельтешащую перед глазами. В доказательство тому — одиночество. Да, Лаура Альбертовна не удосужилась хоть раз спуститься к крепостной. Проверить, подсказать, наругать, сделать хоть что-нибудь, но быть рядом. От бесконечной череды горьких и изматывающих светленькую душу мыслей её отвлекает громкий голос. — Тебе, глупому ослу, не сказали, что сюда нельзя подниматься? — Третьякова мгновенно узнаёт рассвирипевшую натуру графини. Она аккуратно прикрывает дверь мастерской и прижимается к ней, когда молодой человек чуть не летит с лестницы. — Давид, какого черта всякие недоноски шастают по моему поместью? — графиня спускается следом, опираясь на трость, и Маша благодарит бога, что Лаура не забыла про здоровье. — Простите, графиня, он сказал, мол «поручение от царя». — Запыхавшийся телохранитель складывает руки в замок перед собой и виновато склоняет голову. А Машенька в который раз забывает это делать. — Царь велел передать, что капитан корабля прибудет через два дня в полдень, чтобы забрать паруса. — Гонец стаскивает с себя шапку, стараясь меньше трястись от страха. — Так какого лешего это нельзя было передать кому угодно? На кой черт ты попëрся в мои владения? — Лаура краснеет от злости и стискивает зубы. Забить гонца царя кажется заманчивой идеей, но и она не настолько безрассудна. — Пошли все прочь! — кричит она и рывком задирает рукав белой рубашки, что приспустился во время ходьбы. — Машенька… — Лаура Альбертовна моментально меняется в лице. Улыбается так радушно и нежно, будто не она сейчас готова была содрать три шкуры с гонца и телохранителя Маше на шубу. — Мы тебя отвлекли от работы? — она устало опирается на трость двумя руками, но все так же ласково смотрит на личную служанку. — Вы заработались, давайте, я закончу ваши дела? — предлагает ей Третьякова и делает шаг навстречу, вот только едва ли этому рада Лукина. — Ни в коем случае. Ты не должна видеть, что я делаю. И тебе запрещено входить в мою мастерскую без стука этим вечером. — Произносит она чуть грубовато и уходит обратно, даже не догадываясь, что маленький червячек обиды корабкается к ранимому сердцу крепостной.

***

Два дня пролетают мучительно долго и болезненно для Машеньки. Она впредь не заходит в мастерскую, полагая, что исчерпала доверие графини. А от этого только хуже. Так хочется вбежать туда без стука, забыв закрыть дверь, накричать на графиню, упрекая в бесчувственности и отрешенности, в недоверии и холодности, выпытать причину и либо успокоиться в её объятиях, либо, услышав неутешительные фразы, утопиться в замерзающем озере. Она дошивала паруса вчерашним вечером без особого на то желания, энтузиазма. Больше не проводила времени с графиней и не слышала от неё хоть одного ласкового слова. Лишь помнила беглый и пронизывающий взгляд, когда Маша застала её с поставщиком, несшим расписанный сундук в её мастерскую. Этим утром она поднимается с постели ещё тяжелее. Кажется, что с каждой последующей секундой силы её покидают. Нужно ли называть причину? Хочется лишь её теплых объятий, мягких касаний в районе шеи и молниеносных мурашек, что заставляют зажмуриться и захихихать от ощущений. Её присущее лишь детям столь сильное любопытство притягивает теноровый голос со второго этажа, когда она возвращается с прогулки вместе с Надюшей. — Мы готовы сегодня их забрать. Плата за паруса в наших каретах. — Маша мельком вспоминает стоящие перед садом кареты и невиданных рамеров повозку. — Можно? — крепостная несмело стучится и заходит в мастерскую, не дождавшись ответа. Недовольный взгляд графини меняется в одночасье, и, кажется, она благодарна Машеньке за её присутствие. — Кто это? — мужчина с поразительной невоспитанностью тычет указательным пальцем в Машу, озираясь на стоящих позади него молодых людей, что держат руку на мече, не достанном из ножен. — Не смейте тыкать пальцем в мою личную служанку. — Лаура буквально подрывается с места, заставляя всех скривиться от противного скрипа ножек стула о деревянный пол. — И что здесь забыла эта глупая девчонка? Рабам здесь не место! — он усмехается и пренебрежительно смеется, ожидая одобрения стоящих позади него матросов. Маша опускает голову в попытках снести оскорбление. Вот только взгляд цепляется за графиню. Лаура нарочито медленно обходит стол, и что настраживает крепостную, так это трость, которую она держит за основание в правой руке. Лаура встаёт напротив капитана. А тот продолжает усмехаться, оценивающе оглядывая её. — Я тебя уничтожу! — шипит она и замахивается на капитана тростью. Удар приходится аккурат по левой стороне лица, и кровь брызгает на его белый мундир. Два матроса, что стоят поодаль, похоже, и не думают приближаться. — Ты не вернешься к своему царю, если я того пожелаю. Скормлю тебя свиньям! — она победно улыбается и отходит в сторону. — Извинись перед ней! — приказывает она и вновь бьёт мужчину тростью по обратной стороне колена. Тот мгновенно падает на пол, оказываясь прямо у ног поражённой Марии. Третьякова трясется от страха и обиды. Хочется, чтобы этот подлый и гнилой мужлан поскорее убрался отсюда, а не лицемерно жаждал прощения. — Простите, — едва слышно произносит он и скалится. Маша не решается поднять взгляд, а капитану это лишь на руку. Кажется, будто это не он стоит на коленях и вымаливает прощение. — Мария Владимировна, — указывает ему Лаура и терпеливо ждёт, опираясь на трость. — Простите меня, ради бога, Мария Владимировна, — капитан слышит стук трости и спешит поскорее закончить столь унизительное действие. Маша отворачивается от него не в силах ответить. Так больно и обидно, но она держится из последних сил, однако осознание, что и графиня её сейчас не приласкает, бьет по истосковавшемуся сердцу. — Пошли все вон отсюда! За парусами приедет пусть кто-то повоспитаннее и менее похожий на неотëсанного олуха! — Лаура стоит ещё пару секунд, терпеливо ожидая, когда эти три наипротивнейших человека решат уйти. И как только дверь закрывается, она слышит всхлип. Машенька судорожно прикрывает рот ладошками, пытаясь не привлекать её внимания. — Извините, — шепчет она надрывающимся от слез голосом и ступает к выходу. — Машенька, солнышко ты мое ясное, — графиня кладёт трость на стул и в пару шагов доходит до плачущей крепостной. От её слез разрывается сердце и хочется убить каждого, кто стал причиной её печали. — Хочешь я его не выпущу отсюда, и мы его засечем до смерти? Хочешь, утопим? Хочешь, он будет у тебя вымаливать прощения столько, сколько лишь пожелаешь? — Лаура бережно дотрагивается до её подбородка, ощущая кончиками пальцев солёные капли. — Что ты хочешь, моя милая? Я все для тебя сделаю, только не плачь, пожалуйста! — Лаура сама старается не заплакать. В душе так паршиво и гадко от собственной беспомощности, что хочется закричать. Видеть её слезы больнее всего. Будто сердце режут тупым ножом, пытаясь докопать до чувств. И им невдомек, что все сердце состоит из чувств к ранимой и нежной, как цветочек, Машеньке. — Об-обнимите м-меня… — шепчет Маша и поднимает пихтовые глазки на графиню, шмыгая вздернутым носиком. — Пож-пожалуйста, — этот преданный взгляд, полный надежды, Лаура не может выдержать на себе. Сколько раз она ей грубила, сколько раз сама становилась причиной слез. Страшно вспомнить. И она этого не делает, лишь прижимает к себе ещё сильнее и зарывается пальчиками в кудрявые волосы. — Я не дам тебя в обиду. Слишком сильно тобой дорожу, Машенька. Не нужно плакать, пожалуйста. Давай, мы с тобой успокоимся и погуляем? Погода пока хорошая, — Лаура отстраняется и бережно вытирает платочком её слезы, а привычка носить в кармане платок кажется не такой уж бесполезной. — Вы мне не доверяете? — она всхлипывает и судорожно вдыхает в попытке восстановить дыхание. Не спросит — не узнаёт об истинных причинах. — С чего такие выводы, Машенька? — она заботливо заправляет прядку волос ей за ухо и от волнения прикусывает нижнюю губу. — Вы не пускали меня в свою мастерскую эти дни. Я что-то сделала не так? — Маша не ждёт ответа, лишь отчаянно пытается запомнить каждую черту, каждый изгиб на лице графини. Когда ещё она так близко встанет рядом с ней? — Я готовила тебе подарок. И туда до сих пор нельзя заходить. — Лаура улыбается, когда понимает, что все страхи крепостной безосновательны, и она может их развеять парочкой фраз. — Идем гулять? — Лаура тянет её на улицу, к опустевшему саду и собранным кучам листвы, в которых так и хочется зарыться с головой. Совсем как им друг в друге.

***

Полностью продрогшие они идут к поместью, не чувствуя ни ног, ни рук. На пользу это не пойдет никому, а вот горячий чай и теплая ванна лишними не станут. Топот копыт отвлекает их от полуночной идиллии, и в темноте Лаура разглядявает Александра Павловича, российского императора. — И как я должен это понимать? — пухлый на лицо мужчина с бакенбардами начинает тираду издалека. Быстрым шагом преодолевает промерзшую землю и останавливается напротив. Графиня склоняет голову в знак уважения, ровно как и Маша, отошедшая назад. — Вы про капитана, Александр Павлович? — Лаура выгибает бровь в знак вопроса и опирается на трость. — Вы кого-то ещё успели избить за этот день? — посмеивается он и, похоже, лишь хочет узнать, когда доставят паруса. — Нет, что вы… Ваш капитан проявил неуважение к моей личной служанке, за что и поплатился. — Совершенно спокойно поясняет графиня, и только одного не может понять — зачем императору ехать в такую даль и темень? Только чтобы узнать о сегодняшнем инциденте? Навряд ли. — К крепостной? — переспрашивает он, и глаза его от удивления увеличиваются все больше. — Она не просто крепостная. Или вы считаете, если она — служанка, то не человек? И её не стоит уважать? — Маше издалека начинает казаться, что графиня теряет над собой контроль. Не видит с кем разговаривает и кто перед ней стоит, когда речь заходит о Машеньке. — Не смейте разговаривать со мной в таком тоне, Лаура Альбертовна! — мужчина опешил от её словесного нападения, но вскоре спокойно продолжил: — Я приехал сказать, что паруса заберут завтра вечером, раз уж вы не пускаете глупых ослов в свои владения. — Произносит он шутливо и совсем тихо добавляет: — Вам стоит признаться ей! — совсем непринужденно он улыбается Маше и уходит прочь, ошарашив своим появлением двух прекрасных девушек, которые совсем скоро признаются в любви друг к другу.