Разум графини и сердце крепостной

Лаура приоткрывает рот на пару мгновений от неожиданности. Кажется, слова, которые она желала слышать больше всего на свете, Машенька только что произнесла. Графиня хмурит брови и старается понять: не играет ли с ней злую шутку её воображение. Но Машенька мнëтся с ноги на ногу в ожидании исполнения желания, и Лаура Альбертовна не смеет медлить ни секунду больше. — Твоё желание для меня закон, Машенька. — Она делает те три шага, что разделяют их, и едва уловимо касается её подбородка, приподнимая вверх. — Всегда закон, Машенька! — Я не буду давить на тебя, лишь медленные движения, и ты привыкнешь. Не переживай только, — старается успокоить её Лукина, но навряд ли Третьяковой это сейчас поможет. Кажется, она чертову дюжину раз успела пожалеть о своей болтливости. Лаура касается её нижней губы большим пальцем правой руки и совсем нерасторопно приближается. Убирает руку и касается губами этих пухлых, мягких, нежных губ, которые будто по инстинкту обхватывают её верхнюю губу так робко и несмело. Графиня не спешит пугать Машеньку страстными поцелуями, когда дыхания едва хватает. Даёт ей привыкнуть и лишь спустя несколько мгновений все так же несмело оттягивает её нижнюю губу. С ума сойти, как она хочет большего. И Маша позволяет. Приоткрывает рот чуть шире и вздрагивает, когда языки соприкасаются. Кажется, в детстве, в шутку это было самым мерзким и неприятным. Но сейчас… Сейчас она готова на все, лишь бы продлить этот момент, когда языки сплетаются в доселе неведомом танце нежности, а Маша совсем не боится. Румянец спадает с щек, и от стыда не остаётся и следа. Она смелеет и поражается, как все оказывается было легко и просто. Не нужно было быть гением, дабы догадаться, как это делать. Но присущая ей робость никуда не уходит, и Маша совсем аккуратно старается дотронуться до графини, касается влажноватой от волнения ладошкой её волос и заправляет надоедливую прядь за ухо графини. Привстает на цыпочки и с остервенением крутит «мельницу». Совсем забылась от ощущений и нахлынувших эмоций. — Машенька… — Лаура старается отдышаться, потому как те страстные поцелуи, которых она не ждала, нагрянут совсем скоро. А ей не хочется, чтобы крепостная потом жалела. — Я хочу ещё… — Маша судорожно втягивает воздух, стараясь надышаться. Так ей это нравится, а Лаура не выглядит такой же воодушевлённой. — Подожди, — Лаура берёт её руку в свою, отстраняя от полюбившейся прядки, и, кажется, собирается ляпнуть очередную фразу невпопад. — Не нужно продолжать сейчас. — Просит она её, не наблюдая в этом чего-то плохого. Вот только белокурая девчушка, сгорающая от нетерпения, так не думает. — Вам не понравилось? — со страхом задаёт вопрос она и, быть может, собирается расплакаться. Отходит на пару шагов назад, взращивая стену из предательства и фальши. И от кого? От человека, который был светом в этом бесконечно темном и паршивом мире. — Конечно нет, — хмыкает Лаура и только сейчас осознает, что наговорила. Вечная её эта привычка, от которой избавиться невозможно. — Простите, — Машенька готова провалиться под землю от стыда и обиды. Наивно было полагать, что графиня обрадуется. — Не нужно было просить об этом. Это моя вина, что вам было неприятно. — Она роняет пару слезинок на то самое платье, которое некогда можно было звать приносящим удачу. Теребит поясок на платье и проклинает графиню за её молчаливость. Хочется уйти и забыть все это. — Машенька, ты не так все поняла! Боже, солнышко, я не это имела в виду. — Графиня совсем не вовремя опоминается и делает шаг вперед. Выстроенная стена не даёт сделать больше. Маша неприступна. Отшатывается назад, как от огня, и не смеет поднять стыдливого взгляда.

— Я разлюблю тебя на восьмой день недели, Примерно, тридцатого февраля. Когда солнце перестанет светить, И вертеться перестанет земля. Когда весь мир забудет про дождь, Засохнут моря, океаны и реки. Ни в этот день и ни в эту ночь, Я разлюблю тебя не в этом веке. Перестану искать твой взгляд И позабуду навсегда твой смех, Когда ядовитым перестанет быть яд, И исчезнет на свете весь грех. Я разлюблю тебя на восьмой день недели, Примерно, тридцатого февраля. Сказать тебе более точно? Скажу! Я разлюблю тебя, примерно, никогда…

  Строки вырываются из её уст сами собой. Более она не видит выхода, как дать понять любимой крепостной, что доверяет ей больше жизни и любит больше неё же. — Вы… Вы меня правда любите? — Маша не верит своим ушам. Будто вокруг лишь ложь, да обман, прикрытые тонкой тканью фальшивой правды. — Разве это не очевидно? — Лаура грустно усмехается. Ждать ответа ей бессмысленно. Но так думает лишь она. Маша медлит пару мгновений. Так ей хочется найти что-то нужное, что-то проникновенное, а строки уже сами срываются с губ, пока мозг непрестанно бьётся в тщетных попытках. Слова идут от сердца, и Маша едва не плачет от признания.

— Будь, пожалуйста, послабее. Будь, пожалуйста. И тогда подарю тебе я чудо запросто. И тогда я вымахну — вырасту, стану особенной. Из горящего дома вынесу тебя, сонную. Я решусь на все неизвестное, на все безрассудное — в море брошусь, густое, зловещее, и спасу тебя! Это будет сердцем велено мне, сердцем велено… Но ведь ты же сильнее меня, сильней и уверенней! Ты сама готова спасти других от уныния тяжкого, ты сама не боишься ни свиста пурги, ни огня хрустящего. Не заблудишься, не утонешь, зла не накопишь. Не заплачешь и не застонешь, если захочешь. Станешь плавной и станешь ветреной, если захочешь… Мне с тобою — такой уверенной — трудно очень. Хоть нарочно, хоть на мгновенье — я прошу, робея, — помоги мне в себя поверить, стань слабее.

Лаура не смеет пошевелиться. Ни одного шага, ни единого шолоха. Даже дыхание остановилось на секунду. Все, что нужно её Машеньке, — слабость, и тогда она покажет всю свою заботу, ласку и бесконечные искренние чувства, от которых спасение — лишь смерть. Да и не будем лукавить, и погибель не спасет их от этой прошедшей испытания любви. — Машенька, я так тебя люблю, не знаю, за что ты мне досталась столь непорочная, проявляющая заботу, до умопомрочения ты красива, — Лаура шагает вперёд и обнимает Машу. Вдыхает запах её волос и обещает скупить весь запас барбариса. А крепостная тонет в этих объятиях, в понимании, что графиня станет слабее, позволит Маше владеть собой, подчинить себе не только тело, но и душу, полную разочарований, боли и обиды. — Лаура, — она останавливается и пытается привыкнуть к её имени. — Такое оно у тебя красивое, — Маша смеётся от произнесённых вслух мыслей и утыкается холодным носом в шею графини. А та по давней привычке покрывается мурашками. — Без остатка я отдамся нашей любви, спасибо, что есть у меня. — Маше совсем непривычно обращаться к ней так. Неуютно, дискомфортно, но любимая графиня поможет привыкнуть. — Поцелуй меня, — просит Лукина и мечется взглядом от губ до глаз. Выбрать невозможно. Она становится порочнее, когда смотрит вниз, а поднимает лазурные глаза вверх — и вновь невинна и готова писать оды восхваления девушке напротив. — Понравилось? — глаза Маши загораются, и она радуется, словно дитя. — А ты сомневалась? — графиня смеётся, и больше не вспоминает о мучительном прошлом. Сохранит ли его в себе или откроется любимой, она пока не решила, да и думать об этом сейчас не хочется. Маша уже не робеет, но все же боится сделать что-то не так. Приближается к губам графини и захватывает в свой плен. Теперь от нее не отстанет. Целует её остервенело, быстро и не может напиться этими ощущениями, что заполняют её саму и комнату вокруг. Она отстраняется и прижимается к горячему лбу напротив. Рискует, боится, страшится, но хочет. — Лишите меня невинности. — Просит её Машенька, и Лаура отшатывается назад, как от огня. Смотрит на личную в недоумении и боится: боится причинить боль, боится сделать что-то не так, боится оттолкнуть или заставить Машу пойти против воли. — Машенька, я не… — она не знает, как продолжить, как не обидеть эту ранимую девочку и объяснить, что торопиться на стоит. У них ведь целая вечность на двоих. — Я не хочу, чтобы ты заставляла себя. Не стоит торопиться, я хочу, чтобы ты была уверена и не пожалела потом о необдуманном поступке. Я не хочу причинять тебе боль. — Лаура знает, о чем говорит. Самой болезненно вспоминать свою первую ночь с мужем. Когда она, четырнадцатилетняя девочка, совсем неумелая, ложилась под взрослого мужчину. — Ты можешь мне не верить, но я лишь желаю тебе лучшего. Я сделаю все, что попросишь, ты только хорошенько подумай. Договорились? — Лаура хочет сейчас только одного — чтобы Третьякова поняла её посыл, не закрылась внутри, считая себя недостойной, а приняла важное для себя решение. — Может быть, я — не тот человек, с которым ты по-настоящему хотела бы окунуться в омут наслаждения. А если ты захочешь, то я сделаю все, чтобы тебе было приятно и хорошо. — Она нервничает и только сейчас замечает, как вспотели ладони от переживания. — Вам не хочется прикасаться ко мне? — на какую-то долю секунды Лауре кажется, что Маша нарочно выводит её из себя. Коверкает её фразы, перевирает смысл и отказывается принимать правду. — Что ж, тогда я дождусь возвращения Давида. — Маша самодовольно улыбается, смотря на разгорающуюся ненависть к парнишке в глазах у графини. Наверное, его возвращение сюда под вопросом. А вот путь к Богу смерти уже протоптан. Она невинно улыбается и обходит графиню, застывает лишь в четырёх шагах от двери. — Он тебе нравится? — графиня цедит фразы сквозь зубы. Прижимает Машу к стене, сдавливая хватку на её шее. Терпеть не может эти игры. — Почему молчишь? — Лаура трясется от гнева и ярости, а эту своевольную девицу хочет только выпороть. А Маша этого и добивается. Не может сдержаться и выгибается навстречу, издавая чуть слышный стон. — Вызываю вашу ревность, Лаура Альбертовна, — она улыбается и, кажется, находит рычажок, чтобы управлять графиней. Все её детские капризы будут исполнены. Вот только она ещё сама не знает силу своей ревности. — Чертовка, — обзывается Лаура и прикусывает её нижнюю губу. И откуда только в её любимой девочке столько похоти?

***

В камине тихо потрескивает огонь. Они обе не могут оторваться. Но не от него. Лаура сидит на диване, облокотившись об его подлокотник. А Маша спокойно дремлет у неё на груди, держа левую руку графини в своей. Плед из излюбленной шерсти лишь придает уюта. И момент кажется Маше наиболее подходящим. — Расскажи о себе, пожалуйста, — просит она и ëрзает, чтобы лечь поудобнее. Лаура поначалу не знает, с чего начать. Но ей отчётливо кажется, что Маша хочет знать все. — Я родилась в бедной семье. Росла там до тринадцати лет. Родители души во мне не чаяли. Саша приехал в наш дом за две недели до моего четырнадцатилетия. Помню себя такой же, как ты. Так же стояла, боясь пошевелиться. Ему было за тридцать. Привёз меня сюда на правах будущей жены. И только спустя три года я узнала, что это родители продали меня ему за долги. Совсем как рабыню. Я родила ему сына в пятнадцать с небольшим. Егорка… — Лауре грело душу одно только упоминание о нём. Этот чуткий к чужим проблемам, гуманный к людям мальчик заставлял её сердце теплеть. — Сейчас ему девять, он учится в Англии. Муж погиб на войне, а я осталась одна с грудничком, в твоём возрасте. Родителям гордость не позволяла написать, и я справилась сама. Ещё при муже начала шить, а потом и вовсе отдалась этому искусству. Было трудно, заказывали по мелочам. А потом… Потом я встретила Елизавету Алексеевну, прогуливаясь с Егоркой. Тогда ему было три. Сшила ей платье, которое до сих пор покорно ждёт, а она не забирает. Прекрасная женщина, свято верящая, что оно приносит мне удачу. — Лаура усмехается, вспоминая беспрестанные оправдания со стороны императрицы. — После него пошли все мои крупные заказы: платья для француженок, фраки императору, шила даже как-то Карамзину, Арине Родионовне, добрейшей души человек. Она и привела ко мне Сашу. Три года разницы, а он все на «вы», да на «вы». — Лаура замолкает и ждёт вопроса от крепостной. — Муж не причинял тебе боли? — она всерьез задаёт вопрос и поворачивается, чтобы видеть глаза барыни в свете огня. Лаура не отвечает, отводит взгляд к дровам и громко сглатывает ком подходящих воспоминаний. — Лаура? — Маша встревоженно всматривается в лицо графини. — Он всегда благодарно относился ко мне, исполнял любые мои прихоти, но был не самым благородным наедине. Мог позволить себе поднять на меня руку за неповиновение или презрительный взгляд на балах. Именно поэтому я терпеть не могу званные вечера. Мы в ту зимнюю ночь ужинали у какого-то графа. А я лишь заикнулась, что устала и хочу к сыну. Саша не подал виду и своего недовольства, но после приезда домой мне досталось… — Лаура усмехается и не может понять: любила она мужа или ненавидела. И сейчас, сидя на нагретом диване, в своей скрытой от чужих глаз комнате, она понимает, что мужа не любила. Уважала, ценила, но не испытывала того, о чем слагают легенды. Любовь. Как странно, что она почувствовала её после смерти мужа, после рождения ребенка. Она почувствовала любовь с Машенькой, с этой неземной и едва ли рожденной простыми людьми девушкой. — Я могу забрать твою боль, Лаура, сделать её слабее? — Маша так искренне спрашивает, что Лауре хочется расплакаться. Никто и никогда прежде не заботился о ней так. А это ведь только начало. — Ты можешь сделать меня слабее, — Лаура улыбается, вспоминая признание личной служанки. Да и не будет она ею теперь.