Разум графини и сердце крепостной

Маша с трудом дожидается окончания занятия, игнорируя вопрос. Женщина рядом выводит её из себя с каждой секундой все больше, и, как только на пороге появляется графиня, Третьякова намеревается выяснить весь этот сюр, что творился на её глазах. — Ох, Лаура, мы, похоже, засиделись, — признает Инна Анатольевна и будто специально пропускает мимо ушей Третьяковские предупреждения. — Встретимся через пару дней, да? — она подходит к графине запредельно близко и касается края выреза. Маша медленно поднимает глаза и смотрит на них обеих одиноким волчонком, который запросто разгрызет глотку преподавательнице, что чересчур много себе позволяет. Что-то шепчет графине на ухо и удаляется прочь. — Личная служанка? — кричит Маша, буквально оглушая Лауру Альбертовну внезапно низким голосом. Вся краснеет от несправедливости и сжимает руки в кулаки до кровавых полумесяцов от остреньких ногтей. От холода не остаётся и следа. — Что-то не так? — Лаура старательно делает вид, что все так, как и должно быть. Самодовольно вскидывает голову и смотрит на Марию свысока. — Нет-нет, — успокаивает её Маша. — Просто я подумала: раз больше не крепостная, то имею полное право покинуть ваше поместье. Раз я вам больше никто… — Маша отворачивается к окну, ожидая разрешения. И не видит, как страх поселяется в графине, пробирается под платье, впитывается в кожу, заменяя запах барбариса, присущий Машеньке. И только сейчас графиня осознает, что вся её афëра валится к чертям. Все её жалкие попытки подтолкнуть Машу к выбору настоящего учителя. — Маш, брось! Ты чего? — Лаура дышит часто и старается успокоить себя. Они же сейчас помирятся? Всегда ведь мирились! — Я — не будущая жена вам больше, Лаура Альбертовна. У вас прекрасный вариант имеется прямо под рукой. А не какая-то жалкая девчонка, которой вы и сами признаться не можете. Не хватает духу, все заканчивается хрупкими обещаниями о браке. Фальшь, да и только. — Признаётся Маша и резко разворачивается. Волосы сыпятся каскадом по вороному свитеру, выдавая всю её ярость. Она надвигается на графиню, заставляя ту отступать все дальше, приближаться к стене и чувствовать её безразличный мороз. — Мы провели с тобой вместе одну ночь, а ты смеешь называть себя моей женой? — она определенно знает, за что уколоть. Как в очередной раз сделать больно самому родному своему человеку. И какой он по счёту, какой этот раз? Десятый, сотый? Маша пораженно хлопает потускневшими от обиды глазками. Старается не показывать слабость при графине, но не выходит. Солёные дорожки чувств катятся по щекам, и она не может произнести и слова. Хочется лишь знать: зачем она так часто бьёт её душевно? Знает, что Машенька каждый раз натыкается на шипы в виде её фраз. — Нравится причинять мне боль, — Маша горько усмехается и качает головой. — Простите, но больше будет некому. — Она стискивает зубы до скрежета и задумывается о том, чтобы поднять руку на графиню. Осточертело её это поведение. Осточертела вседозволенность, которую проявляет её… А кто она теперь ей? Машенька выходит из угловой комнаты, спрятанной от людских глаз, и тихонько прикрывает за собой дверь. Как странно… Все ведь было хорошо?

***

Лаура бесцельно блуждает по поместью уже битый час. Машенька уехала. Уехала! И один черт знает, что она скажет, как оправдается и как объяснит, что во всей Российской империи одна-одинешенька лишена рабской кабалы. Не может себя понять. Почему не сказала Марии, что все это было лишь напускным спектаклем? Жалкой сценой, чтобы Мария отказалась от Инны Анатольевны. Чтобы выбрала Бетховена, Шуберта, Бортнянского. Да какого угодно! — Лаура Альбертовна, к вам Александр Сергеевич, — оповещает её Давид и сразу же отшатывается, когда пустые лазурные глаза смотрят на него хищным зверем. Она молчит и рассматривает его, будто рассчитывая, какую часть тела разодрать первой. Но не успевает и подумать, как крепкий мужчина захлопывает дверь в её спальню и бегом мчится к парадной. Проходит пару минут ожидания. И каждая секунда становится всё мучительнее. Обе дуры. Обе упустили своё счастье. И вряд ли борьба графини все исправит. — Лаура, душа моя! — бодрый голос поэта заставляет её вздрогнуть. Не надо этих приветствий. Надо лишь голос Машеньки, что ещё несколько дней назад величал её так же. Но было это по-особенному, по-родному. Пушкин тушуется под титановым взглядом и замирает у двери. Глаза графини, некогда светившиеся от счастья, теперь высасывают из него радость вестей, что он принёс ей. — Я, Саш, не работаю пока. Прости, — отмахивается она от черноволосого паренька, ещё не зная, каким он бывает докапистым. Тот поправляет бакенбарды и садится напротив графини, намереваясь выведать каждую деталь. — Уехала, — одного слова хватает Пушкину, чтобы все понять, но ему до неприличия нужны подробности. — Лаура, мы все решим. Все решим, — повторяет он и успокаивает, скорее себя, нежели сидящую напротив барыню. — Рассказывай! — требует он и не знает, куда деть руки, как успокоиться в ожидании её слов. — Тебе слишком много придётся рассказывать, Саш, — старается отлынить Лаура Альбертовна, но тот непреклонен. — Я сказал: рассказывай! — кричит он на неё, и Лаура впервые со времён их знакомства видит его таким разозленным. — Я купила ей рояль. Мы поссорились, потому как я хотела лучшего учителя. А она… Нашла какого-то мошенника на площади. Гнусный приспешник Буше. — Лукина скрипит зубами от воспоминаний. — Он мою Машеньку заставил… Заставил, — Лаура переводит дыхание, потому что сказать это не в силах. — Снял штаны в карете, когда похитил, и заставил опуститься на колени. — Конечно, Александр Сергеевич понял все моментально. Злости не хватало и самому. Он не мог понять только одного: какого лешего Лаура не сказала об этом сразу? — Пытал её в подвале Мари, а я прознала об этом. Эта недоделанная модельерша замерзла от холода, облитая водой. А его… — Лаура коварно улыбается, и, будто бальзам на душу, воспоминание об участи Андрея Степановича. — Его прибили ножами к каменной стене. Я била его розгами, кастрировала, засунула в рот вонючую плоть, выдавила глаза, а потом… Потом его повесили на площади, пока он окончательно не сгнил. Но я бы посмотрела в глаза тому, кто рискнул отрубить ему руки и ноги. — Пушкин слушает, не перебивая, пока Лаура может все рассказать. Кажется, здесь не хватает бутылочки крепкого рома. — Я сказала ей, что хочу жениться. На ней. Даровала свободу. Она попросила меня лишить её невинности. И, Господи, никогда мне не было так легко и прекрасно с кем-то… — Лаура только сейчас начинает осознавать, что тот спектакль и её любовь к роскоши не стоили и капли её взаимоотношений с Марией. — На следующее утро мы обсудили постройку нового дома для крепостных. Я хотела жить с ней здесь без посторонних лиц. Она попросила нового учителя, и я слишком лёгко согласилась. Подговорила Инну Анатольевну пофлиртовать со мной при Маше, та дала добро. И, ты знаешь, как она угрожала ей. Назвала себя моей женой, ничуть не страшась гнева. А я — идиотка… Ляпнула, что она не имеет права называть себя так, если мы провели вместе только одну ночь… Как же можно быть такой безрассудной, Саш? — вопрос тонет где-то меж ладоней. Лаура позволяет себе заплакать, закрыв лицо руками. Оно того не стоило. — Ты не там, где нужно, спешишь в принятии решений, Лукина. Сколько можно обижать беззащитную девочку? Я удивляюсь, как она ещё руку на тебя не подняла. Объяснишь мне, может, для чего такое ляпнула? Сама же предложила брак узаконить? — уточняет Александр Сергеевич и откладывает свои радостные вести до воссоединения любви, от которой строки так и слетают с языка, образуя на бумаге неровные, скоронаписанные строчки. — Не знаю я! — от отчаяния кричит графиня и захлëбывается в слезах все больше. И что делать, она точно не знает. — Тише, тише, ты что? — поэт обходит стол и ободряюще сжимает графиню за плечи, гладит по спине и старается успокоить, хоть и опыта в таких делах не имеет совершенно. — Мы позовем сюда Инну, она все расскажет. Маша тебе поверит, а ты съездишь и попросишь благословения. Договорились? — план без провала. Но кто же знает, что придёт в голову столь не постоянной особе, имеющей действительную слабость к женскому полу? — Угу, — Лаура поднимает жалобный взгляд с надеждой, и сердце Пушкина чувствует какую-то отцовскую любовь к ней. — Ты за ней съездишь? — она приподнимает брови в ожидании ответа и, естественно, не рассчитывает на отрицательный. — Уже велю седлать лошадей, — обнадëживает её поэт и, громко хлопнув дверью по чистой случайности, сбегает вниз.

***

Она дома. Но что-то не так. Родительская обитель больше не кажется такой уютной и полной защиты. Больше нет той радости, того счастья и желания бежать в дом, пока мама достает из печи горячие пирожки. Те самые, которые она готовила Лауре. И снова мысли о ней. Да даже стоящий напротив маленький домишка, который не идёт ни в одно сравнение с поместьем графини, напоминает о поселившейся в сердце женщине. Отец встречает её на пороге, а в глазах удивление, да и только. Мать выходит следом и, замечая поникнувшие глаза, решает промолчать, оставить на потом все интересы и необъятное желание узнать, что же произошло. — Я свободна, — тихо шепчет она и утыкается матушке в плечо. Рыдает, что есть мочи, и не может остановиться. Слишком долго она терпела. Слишком больно далась ей любовь графини. Слишком сильно она привязалась к тому месту. — Это Наденька, — знакомит она хаски с родителями, а собака осторожно принюхивается к новым хозяевам. И даже самой Марии не понятно, почему она взяла с собой очередное напоминание о былой любви. — Машенька, откуда шубка-то? — вопрос папы заставляет встать на месте, не иметь сил пошевелиться, потому что даже одежда на ней напоминает про жестокую девушку, изранившую её сердце, словно кот неосторожными движениями лап. — Графиня подарила, — признается Маша и оставляет чемоданчик вещей на улице. Пусть их хоть снегом занесет, она не желает их больше касаться. Каждое платье, каждая кофта, каждые брюки. Все напоминает о графине, выкинуть из головы которую она теперь не в силах. Родители молча переглядываются, подозревая неладное, но предпочитают молчать. Только уводят Машеньку в комнату и просят хорошенько выспаться к ужину. Третьякова ложится на кровать, снимая шубу. Чёрные брюки и такой же свитер. Такие же отвратительные воспоминания. И как только перед глазами встаёт картина их единственной и от этого более незабываемой ночи, Маша сразу забывает про злость. Как бы ей хотелось сейчас лечь в постель с графиней, почувствовать хватку на талии, сопение куда-то в прядки волос, слушать разговоры об их совместном будущем и предстоящем приёме у императора. Как бы ей хотелось коснуться сладкой кожи, от которой по телу бегут мурашки, от которой перехватывает дыхание, от которой немеют руки, от которой она сама плавится, подобно оставленному кусочку масла на июльском солнце. И лишь сон кажется ей смутной надеждой на спокойствие, на излечение от назойливых мыслей, но и в нём её преследует тот чарующий грубоватый голос, отдающий приказы. Только в этом сне всё совсем не так. Нет больше вспыльчивости, столь присущей графине, нет огромного поместья, в котором десятки ушей подслушивают их разговоры, нет напряжения между ними. Только доверие и счастье. — Машенька, — Мария не сразу понимает, что возвращаться в реальность так больно. Не остыла она ещё от их перепалки. — К тебе пожаловали, — оповещает её матушка и смотрит на удивленное лицо дочери, которая по всей видимости и не думала ждать кого-то. — Твой гость внизу. — Она удаляется, прикрыв за собой поскрипывающую дверь. Боится ли Маша спуститься? Конечно. Хочет ли увидеть там Лауру? Да, если она решит извиниться. Ну, или если у нее хватит смелости попросить благословения. — Александр Сергеевич? — Маша так и замирает на лесенке. Цепляется за перила, как за спасительную соломинку утопающий. Не ожидала она увидеть здесь любимого поэта, который определенно приехал извиниться за графиню. — Не хватило смелости у неё прибыть сюда? — издевается Третьякова и приглашает мужчину к столу. Родители, как и прежде, переглядываются, совершенно ничего не зная и не понимая. Да оно им и не особо нужно. — Матушка, отец, это Александр Сергеевич Пушкин — самый известный поэт во всей империи. — Представляет она семье товарища и с забавой смотрит, как тревога зарождается в двух парах глаз. — Рад познакомиться, — мужчина спешно стаскивает перчатки и пожимает руку отцу, а затем прислоняется губами к руке Машиной мамы. — Мария, она хочет вам все объяснить. Я настоятельно вам рекомендую поехать сейчас со мной. — Пушкин отмахивается от предложенного ужина и не оставляет попыток отговорить своенравную девицу. — Я не поеду. Хватит с меня! Так ей и передайте. — Машины родители удивленно смотрят то на друг друга, то на дочь, то на настойчивого гостя. — Это был спектакль. Не нужна ей эта Инна… Как её… Не столь важно! — протестует Пушкин на отказ Марии. — Она хочет нанять вам лучшего учителя, вот и идёт на все эти ухищрения. — Александр старается отдышаться от столь яростных доказательств и просит стакан воды у хозяйки дома. — Да дело даже не в ней. Я её и сама могу придушить, — шепчет Маша ему на ухо, чтобы родителей окончательно не расстраивать. — Она считает меня никем. Наша ночь любви для неё ничего не значит. Стану ли я унижаться дальше? Оставьте эти жалкие попытки! Я свободна, и никто не может заставить меня! — Третьякова показывает коготки, и отчаянный поэт, кажется, вот-вот потеряет аргументы, потому как сидящая за столом девушка права, как никогда.