Я у тебя под кожей

Я дальше бессонницей маюсь, Ты где-то молчишь тоже… Надолго в моих ты венах, А я у тебя под кожей... irina_myaghkova.

Стелла расслабленно проводит тонкими пальцами по каскаду золотистых волос, распределяя по всей длине, сверкающей в слабом, с прожилками серого, свете ламп, мыльную пену с запахом лесных ягод, запрокидывает голову чуть вверх, и мягкими, успокаивающими движениями массажирует затылок, под звуки стремительно бьющего из крана потока воды, на мгновение выпадая из реального мира, чтобы насладиться яркими запахами, обильно наполнившими чувствительные рецепторы носа, и мнимым блаженством, где-то там, в эфемерности чуткого забвения. Несколько секунд, когда ничего не важно. Несколько секунд, когда ничего не имеет значения. Несколько секунд, когда на всё-всё-всё абсолютно плевать. Секунды проходят, утекают тонкими неторопливыми ручейками набранной в ладони, словно в чашу, водой сквозь пальцы, и принцесса снова оказывается в пределах обветшалой школьной ванны. Приходит понимание, что она задумалась, увлеклась, забылась и что пора выходить из манящей своей невозможностью зоны комфорта, потому что оставаться в безвременье – слишком большая роскошь для той, кто она есть на самом деле (вспоминать об этом всё чаще не хочется, а наставительный голос матери, с присущими только ей упрёками и издёвками, девчонка надеется забыть также скоро, как и имена своих сожительниц); за тонкой деревянной дверью эти самые четыре соседки-первокурсницы как раз ждут своей очереди. Жёсткая тёплая вода смывает со стройного тела полупрозрачную пену, девушка мягкой мочалкой ведёт по плечам, груди и бёдрам, ощущая, как вместе с пылью этого скучного дня, первого учебного дня после летних каникул, она стирает с себя и усталость, тонкой паучьей нитью рассеившуюся по мраморной коже. А также липкий, зыбучий страх, что кровожадным хищником плетётся за ней из самого королевского дворца Солярии, острыми когтями оставляя неровные, рваные, безобразные шрамы на её душе. Она вскоре выбирается из ванной, попутно дотягиваясь до большого, пахнущего любимым ароматом земляники махрового полотенца, чтобы завернуть в него вмиг продрогшее, покрывшееся табуном бесконечных мурашек из-за резкой смены температур голое тело. Но останавливается. Кидает едва заинтересованный, вспыхнувший каким-то странным сиянием, мимолётным увлечением, взгляд на большое, с едва видимой цепочкой мелких царапинок зеркало, что висит рядом с раковиной, и подходит ближе. Стелла наклоняет голову чуть вправо. Смотрит на своё отражение внимательно, задумчиво… И отрешённо. Светлые тяжёлые волосы мокрыми волнами струятся по плечам, огибая впалые ключицы. Голубые глаза, чей цвет ни в чём не уступает безоблачному ясному небу Солярии, блекло горят в полутьме, выражая лишь промозглую стужу да надменную безразличную апатию ко всему, что её окружает. Тонкая талия кажется слишком хрупкой, и принцесса надломлено вспоминает о своих идеальных пятидесяти килограммах, что стали её величайшей радостью, заслуженной потом и кровью, за всё время каникул, которое она провела на строжайших диетах, зверской голодовке и истощающих тренировках (как магических, так и физических). И, казалось бы, нет ничего совершеннее этого блестящего нежного тела, которым девушка может по достоинству гордиться. Да только вид возмутительно портят (или всё-таки, искусно дополняют?) плавные перипетии чёрных резких линий, слишком собственнически расположившиеся на её правом бедре и являющие в себе дикий образ опасного хищника. Метка представляет собой истинную суть предназначенного принцессе человека. Её родственной души. Её соулмейта. Как бы это ни было странно, но метка на девичьем бедре, по обыкновению оживающая только от прикосновений того, кому она и принадлежит, всё же подстраивается под настроение своего хозяина: огромный волк уже который год остаётся застывшим в напряжённом прыжке и свирепо оскалившим длинные клыки. Стелла через злобу зверя ощущает отчаяние своего мейта, который ищет её уже долгие годы: она чувствует тяжесть бесцельно прожитых им лет на своих плечах и густое, терпкое отчаяние, что опутывает его, половинку её собственной, душу в свои шёлковые сети, постепенно стягивая тонкую удавку с несколько раз обвитую вокруг её шеи. Девушка несмело опускает подушечки похолодевших пальцев правой руки на тонкую сетку кожи, и медленно, зачарованно, томно очерчивает контуры своего зверя, с едва прерывающимся неровным дыханием замечая – галлюцинации ли это? – что волк под её руками чуть расслабляется. Он даже на расстоянии, коротким или большим оно бы ни было, ощущает её присутствие. Радует это, пугает или по-настоящему злит, принцесса пока так и не определилась. Об этом ей думать страшно. Но в который раз, с некой глухой горечью, что вязкой патокой растекается вместе со степенно стынущей кровью по венам, и от прикушенного кончика языка оседает неприятной терпкостью во рту, вероломно закрадываясь в охрипший от собственного кристального холода голос, в прозрачную пустоту шепчет всё одни и те же слова: Не ищи меня. Умоляю…