Я у тебя под кожей

Входная дверь, неохотно поддаваясь вперёд, жалобно скрипит, в который раз напоминая непредвиденному нарушителю спокойствия о том, что уже довольно давно требует срочной починки, ну, или хотя бы обыкновенного смазывания проржавевших до самого основания петель, и Сол, в кромешной темноте на ощупь отчаянно пытаясь отыскать выключатель, неприязненно морщится, вспоминая, что эта проблема беспокоит его ещё с прошлого учебного года. Выключатель вскоре находится, вместе с недовольными чертыханиями мужчины, – и полуприглушённый свет лениво рассеивается по комнате, в слабых очертаниях давая разглядеть хозяину апартаментов собственный кабинет: Вполне просторная комната, выполненная в основном в тёмно-коричневых и болотно-зелёных тонах. Высокие деревянные шкафы у дальней стены со скопищами старинных тлеющих книг на постепенно гниющих от старости полках; по правому боку – металлические крюки-держатели с навешанным на них разнообразным оружием: от обыкновенных серебристых кинжалов до деревянных арбалетов; и два железных сейфа, в которые помещено разных видов огнестрельное оружие, надёжно запертое на замок, чуть поодаль тут же – толстая дубовая дверь, ведущая в жилую часть помещения; по левой от входа стене расположено большое окно, обзор которого выходит на тренировочное поле специалистов, и небольшой шкаф для верхней одежды. Посреди комнаты – массивный стол. Сильва проходит внутрь, закрывает дверь на замок и с уставшим выдохом сбрасывает с себя тяжёлую плечевую перевязь, на которую накреплено разное боевое оружие, сразу же раскладывая все вещи по своим законным местам: как и на учениях подрастающего поколения, так и в повседневной жизни мужчина не терпит даже малейшего беспорядка. Военная выправка уже не просто в его сознании, она, кажется, тончайшими цепями нуклеиновых кислот закодирована в его ДНК. В комнате, несмотря на царящий в ней спокойный порядок (работники колледжа скрупулёзно поддерживают везде чистоту, даже если Алфея закрыта на каникулы), душно, Сильва проходит к окну, чтобы впустить свежий воздух. Его обдувает прохладным ветром, и мужчина вдыхает полной грудью чуть морозный запах размеренно крадущейся осени, горечь еловых иголок и сырость стареющих дубовых листьев, чей цвет начинает принимать желтоватые оттенки. Внимательно вглядывается в темноту опустившейся ночи, мрачно хмыкая от недовольства: с этой стороны апартаментов не видно взошедшего на небосвод искристого полумесяца, – перед ним только скупые точки сероватых звёзд, и свет их настолько блеклый, что кажется, будто все они выгорели, изжили себя до основания уже давным-давно. Специалист рассеянно трясёт головой: забивать себе голову всякой философской чепухой накануне первого учебного дня – дело тухлое, потому он возвращается обратно к рабочему столу и достаёт из одного из шкафчиков крепкий алкоголь. Разбирая походный рюкзак и раскладывая все свои немногочисленные пожитки также по местам, брюнет со дна сумки достаёт одну из новых книг, что приобрёл во время своих странствий по всем семи королевствам в поисках новых учеников, и из самой сердцевины печатного изделия вынимает семь изящных конвертов – приглашения на свадьбу от бывших выпускников Алфеи: Гелии, его лучшего ученика и способнейшего из воинов (не считая Ская), и одной из могущественнейших фей природы, Флоры (Бен, её родной дядя, кстати, вероятно, будет более чем удивлён столь неожиданному событию), просивших передать остальным учителям и близким друзьям их затейливые весточки. Пригубив обжигающий горло виски, Сильва снисходительно усмехается, глазами бегая по строчкам приглашения: Торжество состоится осенью, в конце октября, когда земля ещё будет усыпана кровавым золотом увядающей природы. Гелия пару лет назад, будучи ещё только влюбляющимся в нежную фею подростком (и не смея к ней прикоснуться, мучаясь в терпком томлении сокрушающего незнания, являются ли они родственными душами), осыпал её многочисленными прекрасными стихами об этом времени года, постоянно твердя, что его муза влюблена в краски готовящегося ко сну мира. В конце концов, конечно, две поэтичные тонкие души оказались предназначены друг другу. Неудивительно, что сразу после выпуска они захотели связать себя не только через нити коварного Мироздания, но и законом. Сол делает последний глоток алкоголя, старательно пытаясь не замечать заростков раздражительно скребущей острыми когтями по рёбрам не то злости, не то зависти, от которых горячая кровь, стремительно бегущая по артериям, густеет, застревает в сосудах, что делает полутёмные, зеленоватые дорожки вен, проглядывающих из под огрубевшей плотной кожи ладоней, всё отчётливее. Отставляет стакан, кладёт пригласительные на край стола, обещая себе завтра же раздать их адресатам, и идёт в жилые помещения. «Мироздание и вправду коварно», — с примесью едкого, противно дымящего, словно кислота, сожаления думается ему, пока из крана бурным потоком хлещет ледяная вода, и он умывает лицо, пытаясь стереть вместе с пылью и грязью, осевших на нём за время длинной дороги, также и жалкую, болезненную усталость, что чёрными тенями залегла под глазами. Кто-то встречает своего соулмейта на рассвете жизни, познавая себя и свою половинку вместе со всеми чудесами этого мира; проходя рука об руку и через самые яркие солнечные дни, что наполняют жизнь необыкновенно-невиданными красками, и через сложность бытовой жизни, и, может, через испытания, что ставят под угрозу саму эту жизнь, – делая связь лишь прочнее и крепче. Кто-то, как он, пройдя достаточный жизненный путь в одиночку, не верит этим блаженным счастливцам, черствеет, иногда озлобляется, теряет надежду, вкус и всякое желание к чему-либо, не найдя ни своего человека, ни себя самого. Специалист снова неприязненно хмурится. Он в своём уже давно не гордом одиночестве, как какая-нибудь мелкая бесполезная букашка, каверзно запутавшаяся в собственном же коконе, – застывший. Высохший, бездыханный. Пустой. У Сола в сердце – вяжущая горечь, отдающая подкисленной терпкостью. А за плечами: бесконечные годы войны, с Сожжёнными и с самим собой (которая из них тяжелее ему не понятно); хладнокровное убийство родного отца, а после – лучшего друга, по совместительству – короля родной страны; сотни притворных «со мной всё в порядке»; тысячи вынужденных улыбок, за которыми прячется совсем недобрый волчий оскал; шпарящая кипятком по ветхим, изношенным внутренностям вина и целая сокровищница фальшивых историй: о себе, о Бене, о Фаре и, в конце концов, об Андреасе, которыми он сытно кормит подрастающее поколение. В частности и названного сына – Ская. И всё это в одиночку. Наедине с самим собой. Всё это только в его голове, в его мыслях. И не с кем ему этой неподъёмной тяжестью поделиться. Некому открыть душу и рассказать, какая на самом деле боль тревожит её обугленные рваные края. Некому поведать о чувствах, что с каждым годом всё порывистее тухнут, оставляя после себя лишь тлеющий блеклый пепел. Некому признаться, что стальная воля его пошла уродливыми корявыми трещинами, обещая однажды не выдержать одного единственного сокрушительного удара. Порой Сильва думает, что бесцельное существование его – заслуженное наказание, за все совершённые грехи. Захочет ли половинка его собственной души однажды принять его после всего того, что он совершил? Нужен ли вообще он будет своему мейту? Он – сломленный, разбитый солдат, что сейчас напоминает собой лишь ужасающего дикого зверя, бесполезно тратящего остатки своей когда-то несокрушимой силы только на одно то, чтобы защищаться? Кулаки сами собой сжимаются до выделяющихся из под грубой ткани кожи белеющих костяшек. Вены набухают всё сильнее и становятся в слабом сероватом свете ламп почти чёрными. Раздражённый, Сол рывком снимает измятую несвежую футболку, оставаясь по пояс раздетым, и в отражении старого покорёженного зеркала, что висит над раковиной с всё ещё включённым краном, рассматривает себя. На грудной клетке, с левой стороны, задевая плечо, точно над рёбрами расправлены широкие огненные крылья. Он несмело очерчивает грубыми подушечками пальцев правой руки плавные, иногда с чуть резкими переходами, чёрные линии, накрывает родную метку шершавой твёрдой ладонью. И застывает так на время, очень умело убеждая себя – или, может, это происходит на самом деле? – что чувствует, как под его прикосновениями величественный феникс делает короткий, пугливый, едва заметный взмах, и мужчина всё понять никак не может: боится она его мнимого присутствия или неприязненно отшатывается, словно этим он причиняет ей боль? Или может, несчастная пташка бьётся о прутья собственной клетки, не имея возможности по-настоящему вкусить сладость свободы? Сильва кривит губы в слабой сардонической усмешке, в то время как в глазах его сквозит голое отчаяние, ведь он ясно чувствует: человек по ту сторону магической связи раздавлен и сломлен добровольно накинутыми на себя цепями обязательств и долга. Специалист точно знает, что это такое. Это, на самом деле, их общая разрушающая до самого основания черта: Чересчур большая ответственность на плечах, что давит своим неизмеримым весом, втаптывая в землю, будто желая там же и похоронить. Да ожидания чужих людей, от которых во рту набирается горькая вязкая слюна, и которые с каждым днём становится всё сложнее оправдывать. Его родственная душа буквально отражение его самого. И прекрасная птица на его груди лишь подтверждает: истинная сущность предназначенного ему человека – необыкновенна. И нуждается, он искренне хочет в это верить, в нём точно так же, как он нуждается в ней. Только одно это и держит его всё ещё на плаву. Солу лишь остаётся скупо надеяться, что подобно лучезарному фениксу на его груди, его мейт однажды просто не сгорит дотла. Он уповает, что у него ещё есть время. Потому всё суровее даёт и себе, и ей нерушимую клятву: Я найду тебя. Где бы ты ни была, я найду тебя.