Die Anstrengung der Technik II
4 апреля 2021 г., 22:54
5
Genuß спал. И виделся ему стародавний сон, словно отсыревший лист дневника, на котором от влаги поплыли чернила. Неровные письмена делались едва разборчивыми, но оттого, казалось, лишь приобретали в собственной значимости. За их расшифровкой будто бы стоял какой-то особый, трудноразличимый смысл. В тех грёзах вздымался песчаный дюн, обдуваемый с востока хлёстким ветром, а по челу его, с трудом передвигая ноги, держали путь два крошечных человеческих силуэта. Песчаная буря застилала небеса ровным полотном, потом обрушивалась на жалкие фигуры с рёвом и воем, поднимая в воздух всё новые и новые песчинки, закручивая их в молниеносном, жутком танце. Вокруг же не видать ни зги: одни унылые, полуобавлившиеся хребты песка окружали загнанных в западню путников. Но те неумолимо продолжали передвигать утопающие в песчаном море стопы в надежде божьим чудом выбраться из природной ловушки. Первым сдался человек помоложе — ему не так давно исполнилось сорок, он был высок и недурен собой, для него жизнь только достигла своей наивысшей точки осознания, потому-то его волю сломило отчаяньем с быстротой угасания зажжённого фитиля. Монах пал на колени, обветриваемый хамсином и взялся за голову. Жёсткие песчинки норовили забраться под его рясу, исцарапать лицо, залететь в уши. Глаза уже и не видели. Он обессиленно взмолился и всхлипнул безо всяких слёз. — Пропали мы с тобой, Маркус! — и монах зарыдал. В веках у бедного путника не осталось и капли влаги, а посему рыдал он одним перекошенным, искривлённым от страха лицом. — Всё ложь, брат Маркус! Пропали мы, пропали! Названный «Маркусом» монах находился подле ревущего товарища, но смотрел на последнего с явно читаемым холодом. Второму монаху перевалило за шестьдесят, и всё же он держался бодро, с ощутимым в его стане здоровьем. Местами поседевшая, клокастая борода вырывалась из-под его капюшона, а мертвенно-бледные глаза уставились в измождённое чело спутника. Несмотря на возраст, монах все ещё носил чин послушника, поскольку решил уйти в аскезу лишь к концу бесславной жизни. — Что же ты такое говоришь, брат Ихариус? — с леденящим душу спокойствием спросил старик, перекрывая своим гласом завывание ветра. — Неужто и позабыл ты нашу миссию? Во имя Вознёсшихся… — Сиин пожри твоих Вознёсшихся! — залепетал первых монах: — Разве уж ты не видишь, брат Маркус? Нет никакого провидения! Никчёмные сновидения завели нас в собственную же погибель. Тут ничего нет. Да и разве сами Вознёсшиеся есть? — Брат Ихариус, ты впадаешь в ересь. — Нет, Маркус, нет! — и ревущий принялся рвать на себе одежду иссохшими, бессильными руками. — Какая ересь? Какая догма? В этой шеоловой пустыне ничего нет! Ни богов, ни смертных. Ничего! Да и если б следили за нами Вознёсшиеся, позволили бы они случиться такому несчастью? Как можно запечатать Падших, но самим попускать столь ужасное зло?! Я знал, нет, я знал всегда — нет никаких Богов. Не может быть столь жестокого Создателя, столь злорадного Божества, дабы обрекать смертных из раза в раз на бесцельные, бессмысленные муки. Вот он, Маркус, вот он настоящий мир! Пустыня! Абсолютная полость! Второй монах посмотрел ещё на товарища некоторое время и вздохнул с видимым разочарованием: — Всего-то и стоила твоя вера, брат Ихариус. Ихариус изумлённо обернулся на спутника и увидел в глазах старика неподдельное презрение. Тот возвышался над ним, точно бы дюны образовали вокруг него песчаный трон. — Уж сколько лет, Ихариус, — грозно молвил Маркус, не глядя больше на сотоварища, — смертным даны столь простые, примитивные догмы?.. — Я-я не… — Уж сколько лет, смертный, вы знаете о грехопадении нефилимов, проклятье Мирвалы, на худой конец того обезображивания, какое ждёт от потакания аффектам? Телу больно, телу неудобно, тело хочет есть, тело хочет спать. Снова, снова и снова. Тело болеет, тело гниёт, тело теряет свои члены. Опять, опять да опять. Уж сколько раз потребуется смертным, дабы наконец осознать, что тело — жалкая мясная оболочка, кокон гусеницы без какого бы то ни было значения. Если ж, однако, гусеница покидает кокон, то смертные цепляются за него, вгрызаются в свою плоть до последнего момента. Неужто тебе кажется, будто ты, Ихариус, существуешь в теле? Будто волосатая обезьяна предо мной служит Вознёсшимся? Нет, эта обезьяна спит и ест, испражняется, думает о самых пошлых, тривиальных вещах, какие способны мы представить. Вот и всё мышление. Ум не существует в тебе, Ихариус. Как кусок мяса, обмоченный кровью, ты останешься не более, чем узником аффекта, но ты и не будешь никогда «Ихариусом». Твоё имя — это миф: всякому это известно. Но лишь миф существует по-настоящему, Ихариус. Лишь поскольку я согласен видеть в тебе миф настоятеля Ихариуса, постольку ты существуешь. Твой ум выделяется в языке, твои мечты и веяния существуют там же. Эта коробка костей погибнет, но Ихариус останется. — Ч-что… ты… — Нет никакого основания соотносить себя с телом. Твои мысли существуют через язык, а сознание через общение. И всё же раз за разом, вы совершаете одну и ту же ошибку. Тебе страшно, Ихариус? Ты отказался от Бога, поскольку тебе страшно? Поскольку ты не нашёл в своём жалком умишке оправданий деяниям того, кто тебе не приходится ни благочестивым отцом, ни матерью. Мы говорим, что и родители могут детей не любить, но от Бога ты ожидаешь бесконечной любви и преданности, ты ожидаешь, будто твои никчёмные идеалы о том, что есть добро и зло, будут сочтены уместны потустороннем Сущим и претворены в жизнь по одному твоему хотению? Ты ждёшь от Бога исполнения своих плотских желаний и наивных лобызаний, веришь, будто понимаешь хоть что-то, покуда сам не способен удержать в голове более двух мыслей одновременно? Будто все сводимые способности ума к пропорциональному поиску причинности являются гораздо более достаточным основанием для тебя. Ты не можешь объять своим разумом не то что бесконечность чисел, но даже и попросту числа больше миллиона. И после того смеешь ты судить Бога? Есть он или нет — вопрос не нашего с тобой положения в сей момент, однако же откуда в столь скудоумной башке, едва столкнувшейся с осознанием близости смерти, нашлась такая наглость? Столь отвратительное ребячество? Что ж, брат Ихариус, увы, но здесь мы вынуждены разойтись. В твоей власти и дальше проклинать, на чём свет стоит, и находить в сём дурное утешение собственной ничтожности. Молодой монах что-то ответил, тем не менее, его спутник уже не слушал — двинулся дальше по челу дюна, обдуваемый суровым хамсином. Долго шёл монах по запылённой пустыне. Ноги его стали подкашиваться, горло иссохло до изнеможения, глаза почти не видели. И всё же он продолжал идти, пребывая в наивысшем состоянии невозмутимости. Вскоре ему на пути встретился ангел смерти. Объятый иссиня-чёрной дымкой, заключённый в тяжёлый, шипастый доспех с едва колеблющимся на ветру подолом смоляного плаща. Вместо лица тот носил разбитый череп, где из-под дымки проглядывали голубые огоньки глаз. Ангел дожидался монаха, опёршись на длинный, потрескавшийся клинок. Во всей фигуре посланника читалось немое упокоение, недвижность смерти. Пугающая атмосфера болезненного умиротворения витала вокруг него. Когда Маркус приблизился к ангелу, тот промолвил ровным, до трепета в груди монотонным голосом: — Вайхаршан приветствует тебя, Маркус… — И что же от меня могло понадобиться Повелителю Смерти? — старик только покачал головой и, обойдя посланника, хотел пойти далее. — Должно быть, произошло какое-то упущение. — Не дерзи, смертный, — ангел вдруг пропал и сей же час очутился вновь перед монахом, – твои деяния не остались без внимания Повелителя Усопших. — И? — За долгие годы ты посмел обрести таинства смерти — сделаться верным жрецом Вайхаршана, — но никогда не принять в себя смерть. «Некромант, — изменившимся тоном сказал посланник, — обязан превратиться в лича, смертный». В этом и есть узаконенная плата за дары, которые столь милостиво ниспосылает вам Вайхаршан. — Я не собираюсь становится личом. Если это всё — прочь с дороги. — Хо-о, ты смеешь угрожать мне, смертный? — в тоне ангела промелькнули иронические нотки, однако старику было всё равно. — Я не вижу причин тебя бояться и уж тем более бояться твоего господина. Я обрёл власть над душами по своему желанию и для своей цели. Становится высушенными костями в мои планы не входило. Невозможно чего-то добиться, ставши рабом столь малодушного мастера. — Заба-авно, – прозвучало уже с интересом, — и что же у тебя за планы, смертный? — Спасти человечество, — скучно отвечал старик и качал головой, — спасти не в телах и не в душах. — Спасти? Не много ль на себя берешь, смертный? — Нет, вполне достаточно. — И как же ты собираешься этого добиться? — Стану богом. — Хо-хо-о, — посланник рассмеялся сухо и неприятно, но с живым, неподдельным любопытством, — какой ты забавный! И как же ты станешь богом, когда тебе осталось жить не более этого дня? К вечеру ветер усилится и погребёт тебя здесь же. — Значит, найдётся другой «я». — М-м? — Человечество живёт воплощениями, ангел, — просто молвил старик, — всякая идея находит в нём корень, и рано или поздно претворяется. — З-забавно. Что ж, если я тебя оставлю, то ты продолжишь путь? — Да. — А если я тебе помогу? Сможешь ли ты мне обещать чудесного зрелища? Такого, что способно позабавить меня более твоих глаголов? — Я не стремлюсь стать твоим шутом, ангел, — поступай как знаешь, — Маркус двинулся дальше, но потом остановился и бросил вполоборота, — однако если уж ты решишь следовать за мной и присматривать, то знай: я использую всякий дар на благо. И воплотится дух в трансформации истории. — Так тому и быть! — ангел смерти в одно мгновение оказался перед монахом и пронзил его своим клинком насквозь. — Прими мои дары и покажи, что уготовано твоей судьбе, Маркус. Но запомни, коли наскучит мне твоя игра — твоя душонка первой окажется в руках Вайхаршана. На следующий день через дюны шёл караван религиозных беженцев. Приверженцы Иодора-воскрешённого уходили подальше от границ Империи, боясь преследований и набегов. На пути их вдруг очутился сухонький старик, сидящий у придорожного камня, неизвестно откуда взявшегося в пустыне. Седая, всклокоченная борода и выпуклое лицо так и лились силой жизни. Сектанты сразу определили в нём некроманта, а потому спрашивали с осторожностью, кто он и чего делает один в пустыне. — Моё имя… — и тот задумался, потом как-то странно улыбнулся, — брат Ихариус. Я был настоятелем при монастыре, а ныне же искал в пустошах провидения. И нашёл вас.***
Несмотря на ранние заверения о крайней поспешности всего предприятия, первым делом, выскочив на улицу, Делакруа вызвал фиакр быстрым и властным мановением руки, после чего сообщил удивлённой Сэм: «По пути нам ещё придётся прихватить одного моего хорошего приятеля. Его услуги в этом деле могут будут попросту неоценимы!». К великому сожалению мага, того приятеля не оказалось дома: дорман, спросонья мямля и коверкая слова, передал визитёрам, что «его светлость» изволил уехать по делам до самого вечера. Делакруа сокрушённо всплеснул руками, но громко проклинать судьбу не стал, вместо сего вернулся мрачным в фиакр и приказал отвести их к гостинице «dieGestalt». Девушка всё это время находилась в лёгком замешательстве; дабы подобрать неизвестного товарища мага, им пришлось сделать крюк и выехать к центральному району. Теперь же их путь занимал вместо жалких десяти минут около сорока. Сэм глядела на своего спутника исподлобья, пока наконец-таки не решилась высказать накопившиеся сомнения. — Я вас прекрасно понимаю, Сэм, — несколько уныло отозвался лорд Фанштайн, — однако же мой приятель, о коем я имел честь упомянуть раннее, является одним из лучших специалистов по аутоматоникам и гомункулам. Его профессиональному взгляду по силам сразу же определить живой ли перед ним человек, либо же тварь искусственного происхождения. Ах, какая потеря! Какая… потеря… — Сэм невольно подумалось, что Делакруа сейчас напоминал расстроенного ребёнка, которого постигла неудача в игре. Мужчина весь надулся и уставился в окно, погрузившись в какие-то мало весёлые думы. — А для чего нам мог потребоваться специалист по… гомункулам? — девушке представился суровый, тощий старик, денно и нощно ставящий опыты на животных, и она поёжилась. — Вам не кажется, что ваша подруга может быть… хм, не той за кого себя выдаёт? — Пардон, — Сэмми, не удержавшись, сердито перебила мага, — но у вас, лорд Фанштайн, имеются основания так полагать? — Ну-у… — Мне казалось — поправьте, коли я не права, — но наш уговор заключался как раз на том, дабы выяснить причастность Равенн к вашей… истории. Потому я лично не имею никакого желания подозревать мою подругу более того, о чём уже было сказано. И я более чем уверена в невиновности Равенн. Ваша подозрительность меня оскорбляет! Делакруа оторвал взор от окна и посмотрел на руки своей спутницы. В молодом мужчине не сквозило раздражения или вражды после всего сказанного, только свойственная учёным отрешённость от мирского читалась в его глазах. — Скажите, Сэм, — начал он осторожно, — месье Равиль в многочисленных заметках о кампании Туманных островов не соврал насчёт инцидента с мытьём винтовок? Вы правда отдали такую команду? — Я не понимаю, как это относится к… — Прошу простить, если вас перебью, но это важно: вы отдавали приказ умыть винтовки в реке? — Да! — с видимым недовольством выпалила Сэм. — Сей случай имел место быть. — Не припомните, что это была за река или где хотя бы стоял ваш лагерь на тот момент? — Очень хорошо помню: река Идзагами в долине Рюкю. — Весьма странно, ибо месье Равиль упомянул другую реку… Что же до долины Рюкю, то на картах в ней не обозначено ни одной полноводной реки. Бывшая солдатка аж приподнялась от возмущения и несколько покраснела лицом. Должно быть, её глаза вновь засветились, но она того знать наверняка уже не могла да и не желала. — Простите, но что вы пытаетесь этим сказать?! По-вашему, у меня настолько плохо с памятью? — Я не пытаюсь каким-либо образом вас уязвить, Сэм, — Делакруа мягко улыбнулся и поправил чуть спавшую на лицо чёлку: — Однако факт остаётся фактом: в долине Рюкю нет полноводных рек. Ваша ошибка в названии уже была поправлена на судебном разбирательстве, но вы не очень-то и следили за процессом. Военные списали ваши слова за вполне понимаемую оговорку, тем не менее, меня подобная интерпретация не убедила. — Хотите сказать, произошёл сговор? Маг вдруг прыснул со смеху, столь неожиданно и громко, что привёл спутницу в ещё большее замешательство. Сэм надула щёки и вытянула губы от смущения и обиды, потом опустила голову, дабы никто не мог на ней усмотреть проявленного волнения. В такие моменты она ненавидела своё рождение нефилимом сильнее прочего. Если косые взгляды и назойливое любопытство со стороны антропологических обществ возможно вытерпеть или хотя бы проигнорировать, то выдающий волнение или возбуждение сигнал превращал и без того довольно-таки прямую девушку в открытую для любого книгу. — Не хотел вас обидеть! — Делакруа поторопился принести извинения и виновато развёл руками, только прочнее закрепляя аналогию Сэм с маленьким мальчиком. — Простите великодушнейше! Меня и вправду порадовало ваше замечание о сговоре. Знаете, если б все настоящие проблемы в мире и в самом деле оказались следствиями тайных заговоров — жить стало бы куда яснее и проще. Это не отменяет того, что заговоры всё равно иногда случаются. Что же до вашего вопроса — я не знаю. В сём отчасти и есть одна из прелестей моей профессии. Я никогда не могу быть уверенным наверняка, к тому же загадки, с которыми мне приходится сталкиваться, способны сломить любую волю. — Но вы же к чему-то клонили? Должно быть, мои провалы в памяти связаны с вашим скептическим отношением к моей подруге. Не хотите ли вы сказать, будто у меня ложные воспоминания и в сём замешена Равенн? Или ещё чего в таком же духе? — Ах, вы меня раскрыли… отчасти, правда. Действительно ваша память имеет некоторую корреляцию с загадкой Равенн, если позволите выразиться с этакой помпезностью. Однако не в таком банальном и, честно сказать, нелепом виде. Скорее вы обе являетесь эффектом влияния единого источника. Но я уж больно разговорился. У меня до сих пор нет никаких веских подтверждений своим догадкам, потому я сохраняю пока молчание. Всё-таки нет ничего постыднее, чем безосновательное выведение гипотез. Семирамида не чувствовала облегчения и явно не считала себя убежденной речами мага, но всё равно решила оставить дальнейшие расспросы до непосредственного посещения гостиницы. Она откинулась на спинку фиакра и прикрыла глаза, стараясь ни о чём конкретно не размышлять. Между тем мысли, точно назойливые мухи на Кайсерлице, упорно лезли, охватывая её разум. Воспоминания и случайные думы мелькали одна за другой в уме. Припомнилась и зловещая звериная ухмылка подруги, и разговор с Равенн тёмной ночью, когда Сэм впервые нашла силы признаться некромантке. Ей славно запомнились собственные фразы, брошенный взгляд украдкой и робкая улыбка, с которой она сообщила о нефилимской крови. Ответ? Каков же был ответ Равенн? Почему-то все дальнейшие события вылетели из головы, растворились в уме жалкой глиняной массой. Сомнения поселились в душе юной Сэм… Если же всё-таки её спутник прав, и Равенн действительно может оказаться замешанной в нехорошем деле? Настолько нехорошем, что Сообщество Магов заставляет молчать полисию… Дабы не изводить себя и дальше, девушка снова приподнялась и решила скрасить оставшееся время диалогом. Так, пускай у неё выдастся возможность не размышлять лишний раз. — Простите… — выпалила Сэм и тут же осеклась, однако внимание собеседника уже сместилось с устланной булыжником мостовой на неё, потому пришлось продолжать, — я так не узнала, какая у вас собственно профессия? Мне думалось поначалу, будто вы маг из Академии — у вас и накидка алхимической кафедры, тем не менее, непохоже, чтобы вы занимались сейчас наукой… Скорее же… — Скорее я похож на типичную полисейскую ищейку? — прозвучало с теплотой. Девушка как-то странно покосилась на ласково-задумчивое лицо спутника и моментально отвела взгляд. — Впрочем, ваши догадки небезосновательны… и не столь уж далеки от истины. В самом деле, нынче я не занимаюсь научными исследованиями, пускай раннее числился в штате лаборантов алхимической кафедры. Сейчас я действительный агент Сообщества Магов. Должность незатейливая и от профессии сыщика полисейского ярда отличается только премиальными. — Отчего ж вы бросили науку? — Прошу! Я вовсе ничего не бросал. По мере возможностей продолжаю свои изыскания, однако ж… знаете, я ищу разгадок. Думаю, вы вполне осведомлены, что человеческих желаний не так уж и много: желание богатства или насыщения, стремление к почёту, жажда власти и, наконец, стремление к знанию. Так или иначе, все человеческие мотивации сводятся к этим четырём, атомарным единицам. Разумеется, есть и отрицательные аналоги мной приведённых желаний. Чем скорее смертный осознаёт, к чему он тянется всеми фибрами души, тем лучше он устроится и тем осмысленней станет его жизнь. Я достаточно рано открыл для себя, что меня волнует лишь одно знание. В моей груди нарастает волнение: ты должен искать правду, ты должен раскрывать загадки природы и бытия. И тому подобное. Таким образом и я очутился среди учёных, но… наука, к сожалению, не оправдала мои ожидания. Безусловно, позитивные науки способны стать отличным подспорьем для раскрытия тайн мира, тем не менее, сами они бесконечно далеки от какого-либо точного познания. Тогда-то я и решил вместо просиживания панталонов действительно заняться настоящим познанием, поиском истины. — И поэтому вы сравниваете себя с ищейкой? — Отчасти! Всё ж я взаправду сыщик, разве только берусь за дела особого качества. Каждое такое дело таит в себе одну из величайших загадок природы. Можно сказать, я борюсь с самими Вознёсшимися. Сэм не нашлась с ответом: она попросту не могла понять ход рассуждений этого молодого и талантливого мужчины. Бросать карьеру при республиканской Академии ради труда обыкновенным сыщиком. И где же он нашёл в том близость к истине? Вполне возможно, — и девушка в том почти не сомневалась — Делакруа набивает себе цену перед ней или хотя бы находит такие разъяснения своих поступков, какие служили бы поэтизации в целом не самых удачных решений мага. — Аха! — резкий оклик вывел бывшую солдатку из дум. Девушка тут же не без изумления обнаружила престранную сцену переодевания. Делакруа порывисто скинул накидку кафедры и натянул сверху нейтрально-серое пальто с высоким воротником, доходившим ему до самых ушей. По всей видимости, плащ принадлежал не ему, ибо размер определённо не подходил к этому невысокому и чрезвычайно худому мужчине. Следующим этапом стал полисейская фуражка и, блеснувший червонным золотом в полумраке фиакра, крошечный значок отдела по уголовному сыску. — И как? Похож я на уважаемого сыщика из ярда? Что думаете? — Н-но зачем?.. — Ага! — опять не без энтузиазма воскликнул спесивый сыщик и подобрал свою трость. — Смотрить-ка, мы почти на месте. М? Что вы говорили? Для чего мне сей маскарад? Элементарно, Сэм! — и маг молниеносным движением выскочил из фиакра, оставив дверь открытой. Присутствие мага из Академии заставит любого насторожиться, а к жалкому полисейскому ищейке, который целыми днями выискивает пропавшие сумочки для господствующих мадам, отношение скорее терпимо-снисходительное. И отлично применимое в нашем предприятии. Однако пойдёмте ж! Отсюда придётся двигаться пешком, но — уверяю вас — до гостиницы не более пяти минут ходу. «И во что я ввязалась? — с унынием размышляла Сэмми, тяжело вылезая из фиакра. — Час от часу не легче».***
Дорога до гостиницы и впрямь не заняла более пяти минут, причём всё время пара шла в молчании, где каждый был погружён в собственные думы. О чём вообще мог помышлять её спутник, девушка даже не хотела догадываться — без толку: уж очень её эксцентричный знакомый казался непредсказуемым и себе на уме. У Сэмми же всё не шли из головы сомнения: звериный оскал подруги, замеченный мимолётно, ложное название реки, в который она приказала умыть винтовки, призрак, давно преследовавший её то ли наяву, то ли во сне, напоследок же — Фанштайны. Почему же именно фамилия Делакруа? Как этот агент попался в дело, непременно соотносящееся с ним персонально. Семирамида не находила сил отыскать какие-либо связи во всём том хаосе, который раскрылся пред её мысленным взором. Последняя надежда заключалась в опровержении нахального сыщика — вдруг мадам Фанштайн существует, и Равенн всего лишь обыкновенная врачиха. Не более и не менее. Когда же Сэм предстала пред приветливо распахнутыми дверьми внушительной гостиницы, её последние надежды сами собой растаяли. Гигантское поместье с выходящей из его середины башней-цилиндром не производило иного впечатления, как постройка из потустороннего мира. Идеальная окружность башни с тоненьким шпилем, терявшемся в мутных облаках ненастной Виерры, и украшавшие её письмена разнообразных геометрических форм больше походили на творчество помешанного. Символы безо всякой структуры накладывались друг на друга, наслаивались и разветвлялись, заполоняя собой всё возможное пространство. Девушки чудилось невозможным сам факт существование подобного здания среди одномерных и приземистых домов классического стиля. Кошмар, сущий кошмар. Поместье и то выглядело не лучше: ни одного острого угла — все ребра у здания выглядели специально округлёнными, под стать безукоризненным геометрическим объектам. Готические скаты крыши почти сразу перекрывались коническими выступами, фасад и вовсе напоминал вырезанный в цилиндре искажённый параллелограмм. И сюда вела записка Равенн? В это адское, жуткое место? Девушке всей душой теперь захотелось поверить Делакруа и даже поддержать агента, покуда она не обнаружила не без чистого изумления, как её сопровождающий вышагивал с наиважнейшим и серьёзнейшим видом по дорожке сада туда-сюда без какой-то цели. Потом молодой мужчина вернулся к крыльцу гостиницы и стал с похвальной внимательностью студента на ответе профессору высматривать нечто на пыльных ступеньках. И на том странности не закончились: маг принялся ходить вдоль и поперёк улицы, заглядывать в сад и самым очевидным образом обыскивать окрестности. Благо, вокруг столь давящего на все органы чувств архитектурного чудовища никого не было. Даже дворовые животные, приученные дикой улицей к суровой жизни, сторонились здешних мест. «И как сюда до сих пор не нагрянула полисейская проверка? Или Церковная ревизия?» — озадаченно раздумывала девушка, стыдясь даже бросать украдкой взоры на своего спутника. Стоило, однако, вспомнить молодого мага, как он очутился подле бывшей солдатки и радостно возвестил: — Ситуация и впрямь весьма любопытная, Сэм! Послушайте, я не заметил ни в саду, ни в окрестностях — даже на крыльце — абсолютно никаких следов! «Неудивительно. Кто бы здесь вообще стал появляться?» — несколько уныло промчалось в уме Сэмми, прежде чем она решила дать ответ: — Сие безусловно занимательно, всё же меня больше гложет, как это никто до сих пор не приказал перерыть столь подозрительное местечко вверх дном? — Не всё так просто, — загадочно отозвался Делакруа, прикоснувшись к подбородку большим пальцем левой руки, — вы, кстати, ничего не ощущаете? — А что я должна — пардон! — ощущать? Честно сказать, мне тревожно от одного взгляда на эту гостиницу. Я не могу себе вообразить, кто бы по собственной воле мог сделаться её резидентом. Уф, какая жуть. — Собственной воли… — изрёк глубокомысленно Делакруа и резко повернулся к собеседнице. — Итак, Сэм, вы всё ещё готовы вместе со мной посетить сие зловещие пристанище? Я более, чем пойму вас, коли вы сейчас откажетесь — в конце концов, энергетика… кхм, простите, магия тут чудовищна сильна. Достаточно, чтобы оказывать известное давление. — Тут небезопасно? — сама мысль, будто в восточном районе, где также располагается один из основных центров полисейского ярда, находится в буквальном значении «опасное» здание громом поразила девушку. — Хм, сложно сказать. Если же вы всё-таки решитесь идти со мной, то я настоятельно вас умоляю держаться ко мне как можно ближе и не отходить самой за пределы моей видимости. Подобное может быть вам чревато. — Послушайте, по вашим словам, так мы идём в логово бандитов! — Надеюсь, что нас ожидает всего лишь логово бандитов… — вздохнул агент Сообщества и сделал шаг к крыльцу. Сэм некоторое время колебалась, потом как-то встрепенулась всем телом, рассудив, будто негоже ей после целой военной кампании пасовать пред гражданским сыщиком, и торопливо последовала за своим спутником. В поместье отсутствовал дорман — его места даже не усматривалось, поскольку с портика портал вёл сразу же в просторное и открытое лобби. Семирамиде бросился в глаза безвкусный гротеск внутренней отделки: залоченные подстенки прильнули к узорчатому дадо, на котором изображались подвергавшиеся физическим мучениям вычурные фигуры людей. Декадентский рисунок какого-то из портретов заострил на себе внимание девушки; бывшая солдатка подошла к нему и пригляделась: в изуверски отвисшей челюсти лица читался немой крик, и, казалось, прислушайся только — услышишь сей же час. Портрет точно бы глядел прямо на смотрящую, изнывал и молил о помощи, орал во всё растерзанное горло. Холодок прошёлся по рукам Сэмми. Крохотные волосы поднялись вслед за мурашками, и она поспешила сунуть треклятые конечности по самые запястья в рукава платья. Помимо пугающего барельефа лобби располагало высоким, почти заоблачным потолком, какой с трудом мог представиться при взгляде на гостиницу снаружи. Уходящие ввысь скатные крыши разлеглись в невидимых небесах полукруглыми куполами, только вместо церковных росписей с историями из Писания, они сопровождались большим количеством геометрических узоров. Обои, к счастью, не подверглись подобному истязанию и сохраняли белоснежную чистоту. С окон свешивались плотные шторы и с небольшими аркадами. Вымощенный мраморной плиткой пол изобиловал пресловутыми математическими символами. Многочисленные люстры раскинулись вдоль лобби и коридора, освещая пустые и осиротелые залы. Стены во многом носили на своём челе портреты и картины, то тут то там мелькали музейные экспонаты: монументы из древних империй, разбитые монеты и доспехи, статуэтки каких-то старых и безликих божков. Посреди же залы валялась огромная каменная таблица с выщербленной скорописью. Остальные же элементы декорирования вращались вокруг таблицы. Резиденция портье располагалась подле таблицы: длинная стойка из тёмного и неизвестного по фактуре дерева. Самого же портье или кого-либо из слуг не виднелось ни в одной из зал. Единственным живым обитателем сего жуткого заведения являлся статный господин в дорогом сюртуке. Он сидел в глубоком кресле из бордовой кожи и с упоением читал растрёпанный фолиант. Сэм едва вошла, уже почувствовала тошнотворное головокружение: желудок недовольно заныл, горло разом пересохло. Ей чудилось, будто она попала в цирковую комнату кривых зеркал: ни одного острого угла, каждая зала идентична предыдущей, никаких действительный изменений, лишь одни сплошные окружности и цилиндры. Даже таблица выщерблена полукругом.И стойка портье изгибалась овалом, и даже кресло не имело ни одного ребра. Чем дольше приходилось вглядываться в напластование окружностей интерьера, тем скорее мир начинал плыть перед глазами, нападала не сладостная, тоскливая дрёма. Попав в идеальное пространство, голова требовала его непременно чем-нибудь попортить: добавить углов и выступов, иначе земля, чудилось, из-под ног уходила. Впрочем, спутник девушки не изменился в лице и озирался по сторонам с тактичной вежливостью, с какой обычно робкие люди высматривают в ресторане официанта. Он казался настолько небрежно-будничным, что отчасти его спокойствие передалось и Сэм. Она перевела дух и несколько попривыкла к незнакомому окружению. Делакруа сделал некоторое количество шагов, посмотрел по сторонам, после чего с уверенностью офисного клерка, к коему пришёл до ужаса нудный клиент, направился к разлёгшемуся в кресле джентльмену. Сэм не заставила себя дожидаться и усердно засеменила за магом, насколько это позволяли протезы. Ей даже почувствовалось, будто в металлических ногах отдалась привычная, мышечная боль, чего, естественно, быть в реальности никак не могло. Раньше девушке не приходилось волею случая иметь дело с фантомными болями, тем не менее, в нынешних условиях она вскоре позабыла о странностях тела. Агент Сообщества в полисейской маскировке аккуратно встал подле важного господина с книгой и учтиво кашлянул, привлекая внимание. Тот крайне неторопливо, с очевидной задержкой в мускулах, отнял глаза от фолианта и обратил взор на двоих незнакомцев. В грубом, заскорузлом лице и спутавшейся кудрях читалась аристократическая неряшливость знатного держателя многих поместий, каковой запросто мог позволить себе особую вольность во внешности перед всеми догмами этикета. Тёмные бусины глаз сверкнули, уставившись в лоб на Делакруа. На мнущуюся подле Сэм он и вовсе не бросил взгляда. Тогда Делакруа обескураживающе улыбнулся мужчине, ловким и незаметным движением взяв девушку за руку и повернув своей ладонью к джентльмену. Сэмми чуть не вскрикнула от столь нахального поступка и в порыве праведного стеснения едва не оставила алый след пощёчины на щеке наглого мага. Вместе с тем она ощутила, как ладонь Делакруа передаёт ей какой-то крохотный предмет, похожий по форме на квадратную пилюлю или ампулу. Последнее несколько остудило пыл юной леди, однако сгладить неприятного впечатления никак не могло. Делакруа меж тем снял перчатку и приветственно обратился к джентльмену: — Bonjour, monsieur! Je ne veux pas êtreindiscret, maispuis-je vous demander votre nom? Vous voulez que je m'appelle Ashton Bart, et voici ma fiancée Claire. Nous avons décidé rester dans cethôtel, mais nous nepouvons trouver ce foutu tailleur ailleurs.¹ Так, может, через вас нам удастся достучаться до отельера и… — маг и дальше продолжил произвольно врать самым возмутительным образом, от которого стоящая тут же Сэм не могла не покривиться, если б их собеседник не прикрыл рот рукой, скрывая нарочитый зевок и не проронил в ответ: — Брайас… Кравос Брайас. Я передам, ужель замечу, кому-нибудь из дворовой обслуги. Весьма приятно с вами быть знакомым. Теперича, коль изволите, лорд Барт, я вернусь к своему занятию. — Ах, безусловно! — агент горячо закивал, но всё же добавил: — Представляю, какой интерес для джентльмена может иметь «Dedoctaignorantia»; чтиво и в самом деле для благородных умом, не только лишь кровью. При этих словах мужчина внезапно оживился: его глаза и выражение лица будто налились энергией и премного расслабились. Он несколько подался вперёд, по-прежнему находясь в своем кресле, и предложил Делакруа присесть на одно из соседствующих с ним, пустых кресел. На девушку он до сих пор не обращал никакого значительного внимания, словно бы на её месте разверзлась тёмная дыра, искривлявшая перцепцию пространства (последние фразы, очевидно, Сэм почерпнула из университетских пособий и использовала в тех обществах, где главным гарантом почитания служат выплёскивания учёных терминов). Мужчины стали говорить о книге — для некоего Брайаса оказалось неподдельной радостью найти не только кого-то читавшего, но и признавшего ту книгу великой. Семирамида же испытывала малообъяснимый дискомфорт от речи незнакомого господина. Он как будто держался и говорил на языке прежних лет: девушка иногда с трудом понимала используемые им выражения и смысли высказываний. Порой она и вовсе не умела отследить мысль за длинной, витиеватой речью, прожжённой анахронизмами. Как если б ей довелось видеть призрака из далёкого прошлого. Дабы не ставить «суженного» в неловкое положение, Сэм тяжело опустилась на кресло рядом с Делакруа, когда вдруг Брайас повернул к ней свой орлиный нос и грозно молвил: — Какие отвратительные манеры, леди Клара! Покуда лорды беседуют, жена иль невеста обязаны стоять подле кресла своего господина. Разрешено садиться женщинам лишь в домашней обстановке, либо наедине с мужем, либо по принятии гостей низшего звания! — с каждым словом, покидавшим его уста, он всё более и более распалялся. Делался на вид страшным. В изнеможённых чертах вдруг проявлялись скулы, и бывшая улыбка становилась звериным оскалом. Сэм, однако, сей господин не столько пугал, сколько возмущал. — Прос-тите?! — повышенным тоном, угрожающе пробормотала она. Мало того, что представления этого джентльмена отстают от современных норм этикета на целые века, так он ещё смел в своем невежестве усердствовать — грубить свободной женщине! — Что-о вы пыта-етесь этим сказать?! Прежде чем ситуация вышла из-под контроля, вмешался молодой маг, сравняв спорящих ободряющей и примирительной улыбкой, после чего успокаивающе заговорил: — Ах, прошу простите моей невесте такие вольности — в конце концов она прожила 10 лет в Эквоке, где росла без родителей и должных воспитателей. Уверяю вас, сейчас она держится уже много лучше, чем когда только прибыла из Эквока. — Э-эквок, — задумчиво растянул первый слог тот и оправил воротник сюртука, — слыхал-слыхал. Молвят, дикая страна с не менее дикими порядками. Извольте ж в таком ряде простить меня за проявленную несдержанность. И мужчины продолжили говорить о книге с того момента, где закончили. «Я этому нахалу по окончании всё выскажу!» — мстительно думалось Сэм; девушка разглядывала картины и фрески, перевела взгляд на скоропись таблицы. Делать было решительно нечего, но и бродить по столь жуткому месту в одиночку казалось сумасшествием. Наконец, Делакруа перешёл с книги на другую тему: — Скажите, а вам прежде не приходилось видеть здесь представителей власти? Констеблей, к примеру? — Что ж, самолично не лицезрел, но слыхал, будто к нам неделями двумя тому назад наведывался один. Какой-то дурак сообщил, что на четвёртом этаже были мёртвые. Какая глупость! — Вы имеете в виду бездушные тела? — быстро уточнил маг. — Точно. Настучал же о сём какой-то — прости Иодор! — жалкий оборванец! — девушка не могла понять, понимал ли мужчина, покуда говорил, что перед ним человек в полисейском плаще или нет. — Самое же обидное и непристойное — настучали на номер моего сына. — Вашего сына? Полагаю, Кравоса-младшего? — Делакруа всё прикидывался дурачком, к этому моменту вызывая в Сэм даже толику восхищения. — Отнюдь. Юный Джошуа унаследовал имя побочной фамилии. Он Фанштайн. Видите ли, неприятная ветвь в нашем роду. Не приложу ума, отчего бы он решил так поступить. Живёт сейчас со своею матушкой. Мы… несколько поссорились с ней, сейчас бытуем порознь. «Фанштайн?» — Сэм бросила короткий взгляд на спутника, но тот никак на фамилию не отреагировал. — Полагаю, вы живёте на другом этаже и редко пересекаетесь? — уточнил агент, чуть прищурившись. — Верно. Уж очень редко стали мы видеться. Не знаю даже и почему. Ведь в одной гостинице живём. — А позвольте узнать, сами вы ничего не слышали и не видели в ту ночь, когда заявился жалкий оборванец? — Право же! Вам столь любопытно это выведать? Нет, ничего я не слыхал странного — спал сном новорожденного. Ах, право, здесь и в самом деле очень хорошо спится. Вскоре, разумею, вы сумеете проверить это и на себе. — и он улыбнулся как-то странно, почти хищнически. Также улыбалась и Равенн, когда советовала поговорить с «мадам Фанштайн». По спине у Сэм прошли мурашки, руки сами собою сжали подлокотники, впиваясь ногтями в мягкую отделку. — А сейчас вы проживаете один? — как ни в чём не бывало говорил Делакруа. Брайас назвал два имени с прежде неизвестными фамилиями, тем не менее, обе по звучанию принадлежали к знатным семьям. — Позвольте лишь напоследок уточнить, ваш сын единственный носитель фамилии Фанштайн в сей гостинице? — Чего это вы так заинтересовались Джошуа? — Ах, признаюсь, грешен! Фамилия уж слишком знакомая — пытаюсь припомнить, не встречал ли кого под схожим именем. — Что ж, должен вас обнадёжить: Фанштайнов здесь проживает несколько. Не сумею только сказать в каком крыле. — Ох, благодарю вас покорно, лорд Кравос! Когда Сэм с Делакруа откланялись и отошли на безопасное расстояние — в соседнюю залу, откуда их говор уже не мог достигнуть ушей Брайаса, — девушка важно кашлянула и заставила мага обернуться к ней. У Делакруа в удивлённых глазах так и стояло немое вопрошание, отчего бывшая солдатка не преминула закатить глаза. Сэмми встала, упёрла руки в бока и чуть наклонилась, так и сквозя материнской авторитарностью. — Не кажется ли вам, лорд Фанштайн, во-первых, что невежливо без спросу хватать юную мадемуазель за руку, во-вторых, выдавать её за вашу невесту, и в-третьих, делать впоследствии вид, будто ничего не произошло и даже не принести заслуженных извинений? Я рассудила, вы отдались своей профессии — сие терпимо, что, однако, едва ль терпимо, так это пустое пренебрежение. А ещё!.. — Сэм грозно покачала указательным пальцем перед носом молодого джентльмена. Последний же вновь опасливо попятился и примирительно поднял руки в положении сдающего форпост врагу генерала. Опять девушка, к своему сожалению, в пылу праведного негодования потеряла нить и запнулась. — Е-ещё? — тихо отозвался Делакруа, слабо улыбаясь. — А-ах… Верно, — Сэм нарочито и важно кашлянула в кулак, — а ещё я хотела сказать вам «спасибо»! Право, огромное спасибо! Мне было так страшно, коли б не держали вы мою руку — даже вообразить себе не могу, что бы со мной сталось. Я не боюсь и никогда не боялась людей. Даже без своего револьвера, клянусь, любому обидчику воздам я сполна, всё ж в таком месте… Тут страшно… И есть ощущение, будто мы говорили с призраком, не человеком. От одной мысли у меня руки трясутся! Явно обескураженный таким признанием Делакруа опустил руки и мягко посмотрел на девушку. — Кажется, вам суждено остаться одной из неразгаданных мною загадок, Сэм! — на вопросительный взгляд он вдруг по-доброму расхохотался и сказал: — Полагаю, что до конца мне не удастся понять, о чём вы думаете. — Ещё бы, — Сэм неопределённо пожала плечами, — ни одному мужчине женщину не понять. Известная истина. — И кто же вам её поведал? — Какая-то поэтесса… томная, знаете ли, дама в салоне современных художников. Маг весело усмехнулся и кивком пригласил следовать за ним. Они прошли несколько одинаковых коридоров, пока не вышли к зале с прекрасным фонтаном. — Словами деятелей искусства, — задумчиво изрёк он, — глаголет правда. Наверное… Агент с большим вниманием осматривал фонтан: кладку, фундамент, статуи двух иодоровых ангелов с кувшинами, изливавших воду на земной шар. Семирамида пригляделась к высокому ангелу, стоявшему на одном колене, пока его собрат в полный рост не доходил первому и до груди. Высокий посланник при настойчивом разглядывании явился и не ангелом вовсе. То была выщербленная скульптура Вайхаршана — покровителя смерти и душ. Никогда прежде ей не доводилось видеть Бога погибели в виде прекрасного, крылатого юноши. Блаженное чело опущено к земле — Миноару (так принято называть их мир) — руки когтистые. Невозможно. У повелителя смерти не имелись клыки, никто не почитал его в столь нелепом, странном виде. Второй же ангел также оказался не прост. Иодор без особых затруднений узнавался в нём. Полные жизненной энергии и бодрости лицо устремлено к Вайхаршану, словно тот старший брат или отец Иодору. «Либо бред, либо осознанная ересь», — решила Сэм и повернулась к спутнику. Тот уже рассматривал фрески и картины. Иногда доставал лупу и обследовал лестничный пролёт. В следующем помещении действительно находилась круговая лестница, по всей видимости, той пресловутой башни. Она вела куда-то ввысь. Теряясь во мраке здания. — Архитектура… — наконец вымолвил Делакруа, поправляя свой хвост, вызывающий густотой и цветом неподдельную зависть у Сэм с её весьма тонкими локонами. — Die Architektur ist wirklich eine Königin allen Künste.² — Пардон? — Какая ещё форма искусства кроме архитектуры на вашей памяти способна соединять в себе прикладную пошлость бытовой жизни с духовностью человеческого гения? В самом же деле: архитектурное творение — это как ожившее полотно, столь же реальное и воплощённое, сколь потустороннее и метафизическое. — Я… не совсем понимаю. Вы говорите «метафизическую»? — Как вам сейчас мыслится искусство? Нечто навроде «особенностей человеческого разума наряду с религией и наукой»? — Пожалуй, так… как вы сказали! — неуверенно согласилась Сэм, всё ещё не осознавая к чему клонит её спутник. — Хорошее определение. Как и все хорошие определения, оно укрывает смысл под чехардой более известных понятий, оставляя вам место только соглашаться. Давайте же посмотрим с другой стороны. Что же это за «особенности человеческого разума»? Прошу! Таковой не будет ошибкой назвать любую доступную вам идею. Тогда как искусство явно не столь блеклое явление в нашей жизни, дабы сравнивать его с безымянными идеями. — Ну-у… простите, я не сильна в таких вопросах. — Но вы же учитесь играть на скрипке не просто так? Даже коли вы стремитесь в оркестр ради жалования, как-то вы ведь должны понимать то, чем, собственно, занимаетесь? — Положим, свои мысли по сему поводу у меня есть. Для меня любое искусство есть продолжение природного богатства. В первую очередь, художество как τέχνη. Понимаете ли, м-м, мастерство, умение. Некоторое безупречное умение, вот. Описать пейзаж словами, дабы у читателя сами собой полились слёзы, написать картину, вызывающую одно восхищение… и тому подобное. — О, как замечательно, что вы заговорили о τέχνη! В таком ключе рассуждают многие академики, и это отчасти похвально. Но не теряете ли вы нечто очень важное, ограничивая искусство мастерством? — Не понимаю. — Идея! Идея, Сэм! Метафизическая концепция, не имеющая физического воплощения. «Скульптуру мыслит скульптор», Сэм! Но лишь в одном искусстве после акта творения скульптура начинает мыслить скульптора… Архитектор способен жить в своём же творении, напрямую связывая идею с реальностью, когда прочие виды искусства ограничиваются лишь восприятием. — Но!.. Но простите! Таким же образом можно описать и технологию. Делакруа вдруг остановился и повернул к Сэмми блестящие глаза. — Стало быть, если кто-то вздумает воплотить новую реальность, он сотворит архитектуру. Технологический комплекс, который кажется обычным зданием. Впрочем, — маг остановился на полуслове и улыбнулся Сэм, — давайте двигаться дальше. — Вы хотите проверить четвёртый этаж? — Да, но поднимемся мы не по лестнице. Сэмми изумлённо проследовала за агентом, который вывел к задней стороне лестничного пролёта. Там располагалась несущая колонна, уходившая до самого пика башни, а в ней была установлена железная капсула, судя по размерам, достаточно объёмная, дабы уместить внутри без стеснения нескольких человек. — Автоматическая платформа вертикального передвижения! — торжественно продекламировал Делакруа и гордо распростёр руки. Поймав, однако, вопросительный взгляд спутницы, немного осунулся и сделал поправку: — в простонародье «лифт». Механизм, поднимающий людей на разные этажи безо всяких лестниц. — Ура-а… — девушка уныло сделала несколько хлопков и кивнула сверкающему от счастья Делакруа. Он, похоже, пришёл от «лифта» в дикий восторг. «Мальчишка», — в очередной раз резюмировала Сэм, входя в распростёртую перед ней кабину. Следом зашёл агент и с упоением принялся изучать кнопки с различными цифрами. Сэм сразу смекнула, что цифры обозначали номера этажей, подивившись аппаратам современного прогресса.***
На четвёртом этаже пару встретила мадам Фанштайн. Сэм не успела выбраться из душной кабинки, как вдруг чьё-то мягкое прикосновение к плечу заставило её вздрогнуть. Она отпрянула, заметив миниатюрную женщину в бежевом платье без лишней отделки или лоска. Просто повязанный набок хвост выдавал в ней представителя купечества — так обыкновенно завязывали волосы замужним дама среди зажиточных торговцев гильдий. Сиреневый бант отсвечивал в тусклом солнце, которое пробивалось из открытой площадки башни. Издалека площадку видеть было невозможно, потому казалось, будто башня литая, без каких-либо открытых пространств. — Ах, вижу, мадемуазель Семирамида! — мадам неприятно улыбнулась и подошла ближе. К счастью, тут подоспел и маг, ставши поперёк дороги незнакомке: — Ой, прошу прощения. Где мои манеры. Меня зовут Герда Элизабет Фанштайн. Обо мне, должно быть, говорила наша общая знакомая? — и она подмигнула Сэм, — Позвольте, а вас как звать? — последний вопрос адресовался уже магу. — Извольте ж, Эштон Барт! Сыщик полисейского ярда. — Какая интересная профессия! — воскликнула мадам Фанштайн и захлопала в ладоши. Сэмми только поёжилась. — Приятно с вами познакомиться, мадам Фанштайн! А приходится мне сей мужчина… женихом! — и девушка, точно котёнок, вцепилась в руку «суженного». И женщина, и агент не сдержали сиюминутного шока, сопровождавшего их, впрочем, какие-то жалкие мгновения. — К-какая прелесть!.. — сквозь зубы проговорила мадам. Не то радостно, не то жёстко, — словом, по её тону было не разобрать. — Помнится, вы хотели предложить делить квартиру… Полагаю, в этой же гостинице? — Сэм почувствовала самую тёплую благодарность, на какую оказалось способно её сердце, к проницательному магу, поддержавшему разговор вместо неё. — Вы правы, юный Эштон! — от подобной фамильярности и Делакруа приподнял изящную бровь. — Однако ж мне требуется поговорить с мадемуазе… прошу прощения, с будущей мадам Семирамидой с тет-а-тет. Позволите? Девушка всем видом изобразила сопротивление, но «суженный» легонько подтолкнул её вперёд, озаряя ярче солнца округу своей улыбочкой. — Разумеется, мадам! Только у нас, право, времени осталось крайне мало, потому хотелось бы вас попросить поскорее кончить дело! — потом нагнулся чуть ближе к женщине и шёпотом добавил: — Сегодня же венчаемся! Сэм и представить не в силах, какие эмоции отразились в тот миг на её лице. Видимо, и глаза засветились, потому как Делакруа жестами нарисовал в воздухе какой-то знак. Девушка не поняла его значения, покуда не зашла в квартиру мадам Фанштайн — агент напоминал о том камушке-пилюле, которую передал ей в разговоре с Брайасом. «И зачем мне этот самоцвет?» — размышляла она, ощупывая предмет в кармане своей юбки. Потом ей подумалось о револьвере, который остался дома. Рука сама потянулась к несуществующей сумке, и Сэмми быстро себя одёрнула. Бойцовский инстинкт, выработавшийся за время военных действий, заставлял при малейшем ощущении опасности доставать оружие. К несчастью, такого не имелось. Разве только камешек её спутника.***
Делакруа наблюдал, как сутулилась несчастная Сэм, заходя в номер 438, и с каким звоном захлопнулась за ней дверь. В ту же секунду прозвучало металлическое клацанье звонка, и звуки точно бы вымерли по другую сторону двери. Мёртвая тишина, не нарушаемая естественными шумами, поселилась на площадке. Маг подождал некоторое время, после чего поправил фуражку и собирался идти к номеру 448, где по словам констебля босяк и обнаружил гниющие тела. Путь ему, тем не менее, преградил неожиданной гость. Фиолетовый плащ с пурпурными оттенками развевался на ветру. Закованная в тонкий, пластинчатый доспех фигура плыла в воздухе, поддерживаемая, судя по всему, левитирующими наговорами. Редкая, к настоящему моменту практически не встречаемая форма магического использования души, поскольку, в отличие от прочих консервирующих через катализаторы (будь то кровь или же самоцвет) техник, требовало от самого заклинателя непомерных расходов энергии. В Эпоху Богов, в Эпоху Царств, даже в Кризис Поглощения таковым расходом магии могли пренебречь без видимых последствий. Ныне же ни один, пускай и самый сильный, маг не имел возможности позволить этакое расточительство. Между тем неизвестный колдун очутился на одной высоте с Делакруа. Ромбовидный шлем без прорезей мерцал в тоскливом солнце Виерры. Несколько окружностей, пересечённых логическим шестиугольником, вырисовывались на золотистом металле шлема. — Слыхал ли ты, дорогуша, такую поговорку? — звенящий лязг раздался из-под ромба без глаз и рта, сравнимый с шумом от тысячи перерабатывающих станков: — Zu große Neugier treibt den Vogel in die Schlinge.³ — Какая милая угроза! — Делакруа панибратски ухмыльнулся. — Ты, должно быть, Эуклидус? Неизвестный маг подлетел к перилам балкона и бесцеремонно уселся на них, свесив левую ногу в бескрайнюю пропасть. — Верно-верно. Соображаешь-ка, дорогуша! — И что же нужно здесь агенту из Эквока? Тем более в столь… м-м, экстравагантной манере? Если не ошибаюсь, любой агент в первую очередь стремится защитить тайну личности. — А коли мне память не изменяет, — ромбовидный шлем внезапно заблестел ещё ярче, радугой переливаясь в лучах света, — любому магу в первую очередь дорога его жизнь? Маг с алхимической кафедры несколько осмотрелся. От его взора не укрылись начертанные то на полу, то на стенах окружности, слегка подсвеченные искрящимся пурпуром. «Значит, он не левитирует?» — Делакруа поправил хвост и снова взглянул на незваного пришельца. — Вынужден поздравить тебя, Эуклидус, — агент в полисейском плаще зашагал в полном спокойствии через площадку, проходя мимо целого ряда запертых дверей, пока в конце концов не остановился около номера 446, — не всякому удаётся направить меня по ложному следу, пускай и на считанные минуты. Однако же теперь, когда я вполне разумею твой секрет, мне остаётся предложить тебе мирное решение вопроса. — Неужели?.. — Для начала! — прервал соперника из Эквока он. — Твоё тело передо мной без сомнения иллюзия, причём весьма низкого качества. Могу ответить на возникший вопрос без промедлений: иллюзии, применённые за счёт магофикации азота, зачастую страдают от недолговечности, с которой азотная смесь атмосферы способна существовать в псевдо-кристаллической модификации. В отличие от физических модификаций при максимально низких температурах, магофицированные имеют свойства белых тел — они отражают большую часть излучаемого на них света. При одном взгляде на это нелепое свечение в шлеме становится очевидной иллюзорность изображения. Что же до твоей ловушки, — Делакруа сделал ещё один шаг, остановившись в жалких миллиметрах от одной из светящихся окружностей, –первые геометрические начала. Неуча, возможно, обманет вид окружности. Он ещё подумает о неполном магическом круге, тем не менее, это всего лишь правильный 65537-угольник. Числовая магия древних геометров тем сильнее, чем более сложные конфигурации представляет. Всё же, знание о ней перекрывает любые возможные преимущества. — К-ка-ак?.. Правильный угольник с более, чем шестьюдесятью тысячами углов попросту не различим с окружностью для человеческого глаза?! — Но не глаза некроманта. Маг в фиолетовом плаще осёкся, после чего протяжно рассмеялся. В том хохоте слышались бесконечные лязги стали. — Шеолов прохиндей Делакруа! — агент Эквока всплеснул рукам, отчего его плащ грузно повис на мгновение в воздухе. — Это великолепно! Ты обманул меня с самого начала! Однако ж! Если ты видишь души, то вполне осознаёшь, чья сильнее. В последний раз из благочестия перед тобой как перед магом я соизволяю тебе позволение уйти самому. «Шеолов прохиндей» ничего не ответил. Несколько мгновений, показавшихся любому внешнему наблюдателю целой вечностью, оба действующих лица находились в абсолютной неподвижности, точно бы приросли к своим местам. Стоило же одному из них пошевелиться, как и второй не замедлил себя долго ждать. Делакруа, резко напрягши ноги, прыгнул через распростёршийся под ним рисунок многоугольника, всем телом подаваясь вперёд. В полёте он со всей присущей ему от природы скоростью три раза хлопнул в ладоши. В ту же секунду, как только агент алхимической кафедры приготовился к прыжку, иллюзия сопернического мага растворилась, а из пустоты площадки (где находился лифт) сверкнул фиалковый огонёк.Фиолетовый луч протянулся с одного края коридора до другого — от лифта до открывавшейся пропасти на столичные улицы. И луч бы наверняка попал в цель, если проявился хотя бы секундой раннее. Воздух вокруг Делакруа искривился, и алые зигзаги молний разбороздили площадку, несколькими искрами уходя за пределы балкона. Два магических удара столкнулись и аннигилировали, не оставляя после себя ни лишнего шума, ни каких-нибудь повреждений на полу или стенах. Делакруа перекатился по жёсткому кафелю площадки, расправляя полы полисейского плаща, дабы впоследствии не запутаться в оных. Демоническое котоподобное существо зло ощетинилось, преградив собой тело хозяина. По вздымавшейся бордово-багряной шерсти проходили разряды алого тока. Чёрные, без зрачков глазищи уставились в сторону лифта, где, свесившись с потолка ногами вверх, появился вражеский маг. По-прежнему облачённый в золотистую броню, выглядел Эуклидус уже не так дерзко и бесцеремонно: ромбовидный шлем пересекала трещина от электрического удара. Агент алхимической кафедры поспешно вытащил из внутреннего кармана плаща трость с золотой клюкой. У самого набалдашника парили три разноцветных камня, связанных между собой энергетическими лучами. Свободной же рукой он достал из рукава магозаряженный пистолет. — Экая незадача! — теперь голос мага из Эквока звучал по-человечески, необычайно высокий для мужчины, с характерным акцентом для иностранца. — Никогда б не подумал, что буду дважды одурачен неранийским выскочкой. Ведь ты же, Делакруа, не обладаешь даром Вайхаршана видеть души? Вместе с тем ты использовал проекцию души для материализации сего демона? Иодор бы тебя побрал, но придётся тем заняться мне. — Как приятно, когда и соперник скор на верный вывод! — молодой маг усмехнулся, покрепче обхватывая трость и ручку пистолета: — Всё же на действия ты не уж слишком нетороплив. У тебя был неплохой шанс покончить со мной в тот же миг, что я перескочил. Видимо, фортуна сегодня на моей стороне. — Да-а уж! — Эуклидус перевернулся в воздухе и опустился на пол. — Сейчас я и вправду в крайне невыгодном положении. — Не будешь ли тогда столь любезен ответить на несколько вопросов? — Прохиндей… — маг из Эквока рассмеялся вновь уже без всякой стали в тоне. — Победа надо мной ровни ничего не меняет. Тебе повезло опять-таки наведаться сюда, пока Genuß дремлет, но всякой удачи рано или поздно наступает конец. — Ты сказал «Genuß»? И как это связано с Эквоком? — Не переживай, агент, я здесь не по политическим соображениям. Мне просто интересно. Интересно пронаблюдать, как род людской наконец-таки достигнет просветления. — Боюсь, что при такой дозировке информации уловить мысль куда сложнее, потому не мог бы ты выражаться чуть детальнее? — Делакруа ободряюще усмехнулся. — Уж соизволь простить, прохиндей, но с тобою лишнее слово обернётся против меня. Лучший выход — оставить тебя в неведении, покуда не станет слишком поздно. — В таком случае, — молодой маг перехватил трость поудобней, — придётся применить до известной меры силовой метод. — Думаешь, схватить меня? Аха-ха-ха! Иодора ради! Ну попробуй! Вновь схлестнуться магам не дали, поскольку дверь в 438 номер отворилась, и на пороге оказались две девушки. Алые волосы Равенн развевались от поднявшегося ветра, закрывая отчасти глаза, лоб и переносицу. За руку она держала до ужаса напуганную Сэм. Равенн взмахнула свободной рукой и побежала к лифту, таща за собой неохотно упиравшуюся Семирамиду, покуда последняя вдруг не побежала за подругой уже самостоятельно. Эуклидус попытался напасть, мигнув пурпурной окружностью над его рукой, однако багряный демон, ощетинившись, набросился на вражеского мага, захватив его в ловушку алого вихря. Грубые раскаты грома перекрывали все прочие звуки. От электрических искр рябило в глазах, но девушкам удалось достигнуть лестницы и начать спускаться. За ними последовал и Делакруа. Агент из Эквока, мигом осознав, что из западни демона ему не выбраться, более и не пытался преследовать своих жертв. Он спокойно глядел на разъярённого кота, который непременно бы вцепился ему в горло, если б не приказ хозяина держать врага в узде. «Такой шанс упустил, прохиндей! — качал головой Эуклидус. — Впрочем, он рассчитывает выбить из меня сведения о местных чудесах». Ни с того ни с сего площадку покачнуло, словно бы от землетрясения, тем не менее, земная твердь оставалась более чем неподвижной. У двери в номер 448 показался высокий мужчина, выросший прямо из пола. Густая, клокастая борода и мертвенные глаза. Он двинулся обычным шагом к демоническому существу. То же, заметив приближавшуюся фигуру, боязливо пискнуло и резко дало дёру.***
Выскочив на улицу, необычная тройка остановилась, дабы перевести дыхание. Делакруа заверил девушек, что за пределами гостиницы за ними не станет никто гнаться. Сэм чуть поуспокоилась, но Равенн лишь недоверчиво сощурила брови. По её заплаканному лице была размазана тушь. — Полагаю, вам стоит назваться, мадемуазель, — обратился маг к Равенн, проницательно рассматривая её. — Она очень странно говорит! — затараторила сей же час Сэм: — Всё какая-то «лессе» у неё. Не могу и слова разобрать. И в самом деле Равен заговорила на необычном говоре, речь которого давно не слышалась на улицах Виерры. — Какая находка, — хмыкнул Делакруа и обратился к Сэм, — девушка говорит с западно-эльфийским акцентом, хорошо описанным в путеводителях прежних эпох. Говор же её Нетлетский, крайне просторечный. Видимо, она из бывших крестьян или дворовых. Ах да, она говорит, что её зовут Лиз («лессе» — это сказывается эльфийский акцент, в конце концов они с трудом произносят краткие имплозивные и часто смягчают «з» на «с»). И ей нужна помощь.
Примечания:
¹Добрый день, месье! Не примите за лишнюю наглость с моей стороны спросить вашего имени? Видите ли, меня зовут Эштон Барт, а это моя невеста – Клара. Мы решили остаться в сей гостинице, но нигде не видать этого шеолова портье. (фр.)
²Архитектура и впрямь царица искусств. (нем.)
³Любопытной Варваре (на базаре) нос оторвали. (нем.)
