Конец Метафизики

      

6

      

      

      На пике индустриальных войн и кровопролитных революций она стенала, что было сил. Охота на ведьм только набирала обороты: люди казнили некромантов, эльфов, ведьм, приходили и к магам, и к не-иодоровым культам. Покуда полный ненависти пыл людей не остыл под конец последней революции, изгою и грабежу мог подвергнуться, кто угодно. Притесняемый тысячелетием люд ополчился с невиданной доселе злостью на весь мир. Никто и не мог предугадать подобного, никто не мог поверить в творимое самими же смертными. Вековая вера в рациональность пошатнулась о животные, демонические позывы кровожадных простолюдинов. Спустя какое-то десятилетие утвердилась республика в Нерании.              И все позабыли. Позабыли о причинённой боли: истлели в памяти и бесчисленные жертвы казней и мучений. Человек подвержен злу, но стоит пройти его аффекту, он становится святым, искренне недоумевая над собой же содеянным.              Она не забыла. Вампиры и в древние эпохи подвергались гонениям, не признавались даже собственными собратьями, но сейчас они все оказались равны перед судом людей. Её семью изничтожили: перестреляли как животных, а младшую сестрёнку держали полгода в собачьей конуре с железными створками, подкармливая кровью с замешанным в ней ядом. Она не сумела помочь. Приходила и беспомощно глядела, как на очередной праздник собирались деревенские, пели песни и веселились перед этой будкой, из коей порой доносились жалкие завывания — несчастная девочка совсем одичала. Её превратили в тот превратный образ о вампире, который так долгого лелеяли. Она должна была отомстить.              Но нет; силы оставляли её — она боялась за собственную жизнь. Столь безропотно боялась, что не могла пошевелить и членом своего тела. Лишь наблюдала, внутри вся содрогаясь от стыда за никчёмность и жалость к себе. Вскоре охотники напали на её след. Пришлось перебраться в располагавшийся на границе с соседним графством городок. Там она кочевала от улицы к улице, иногда появляясь на пороге кабаков, откуда её непрестанно гнали. Голод мучил долго. Пробирался по всему телу, отдаваясь в кончиках пальцев, потом возвращаясь и снедая желудок. И однажды она не сдержалась — напала на подвыпившего босяка в аллее, вцепившись ему в горло, вонзая клыки по самое нёбо.              Едва голод утих, и она осознала произошедшее — её поразил раздирающий лёгкие плач. Она всё погубила. Теперь труп отыщут, поймут, что вампир, наймут нефилима и тот прикончит её, как дворнягу. «Выплюнь!» — говорила себе, но желудок не отдавал редкую пищу, отказывался тошнить. И тогда ей вдруг пришла безумная идея: коли обломать клыки под длину обычных зубов, никто ж ведь не догадается? Верно?              Из последних сил надавив изнеможенными пальцами на клык, она чуть надломила эмаль и тут же покатилась по холодной земле, рыдая от боли. Но нужно продолжать. И вот она снова уселась, поджав ноги, и принялась надавливать и раскачивать свои клыки, покуда на всю аллею не раздался крепкий, строгий голос. Звук того тембра прозвучал столь неожиданно, что она вздрогнула и прикусила себе губу, потом вылезла из укрытия и жалобно уставилась на говорившего.              Высокий мужчина в длинном, широком плаще возвышался над ней подобно часовням собора. Клочковатая, густая борода украшала его безэмоционально и ничем не выразительное лицо. Мертвенно застывшие зрачки уставились в пустоту. Кем бы он ни был, но он не смотрел на неё, а глядел куда-то вскользь.              — Любопытное ἀρχή, — изрёк неизвестный, — видно, не пройдёт и дня, как оно пробудится.              — К-кто вы?.. — дрожа всем телом спросила она, прикрывшись спутанными волосами, отползая на четвереньках, точно загнанный зверь. — Вы ведь не человек?.. Умоляю, пощадите.              — Кто я? — мужчина склонил голову, пока его зрачки не упёрлись в её лицо: — Пожалуй, тебе будет проще называть меня Ихариусом… Я маг.              — Так вы меня поща…              — Род Фанштайнов ныне бедствует, — не слушая её жалобный лепет, молвил он, — ему нужна новая, могучая кровь. Кровь проклятого апостола с открытым ἀρχή подойдёт. Как тебя звали? М-м, Герда? Отныне ты Элизабет Фанштайн. Служи верою, плоди проклятых. Ты проживёшь ещё не более шестидесяти лет. Коли будешь верна, я позволю тебе не уходить в Шеол дольше.              И она, сама того не понимая, преклонилась. Какой-то базовый, примитивнейший из всех инстинктов в ней усмотрел в незнакомом маге создание почти божественного статуса. Нечто великое, находящееся по другую сторону миропонимания. Едва инстинкт то осознал, так и заставил её склониться.       

      

      

***

             Лиз брела в одиночестве по бывшему когда-то ей знакомым городу и не узнавала его — столь много переменилось. Она с трудом разбирала современную письменность, тем более людскую, потому не могла читать газеты и вывески, однако же форма цифр за всё это время не изменилась. Справедливости ради, шрифт уже был другим, но по сравнению с прочими переменами — то не вызывало проблем. Так ей удалось ещё после бегства из гостиницы выведать нынешний год. С ужасом Лиз подсчитала, сколько минуло лет и не смела сдержать слёз. Больше пятиста, если не шестиста. Родные, близкие, знакомые… Семья, друзья и любимые…              Лиз вновь брела — уже взошло серое солнце — среди прохожих в скромных, странных платьях. Женщины больше не носили плотных, пышных юбок, а мужчины не сверкали белесыми панталонами: теперь и цвета казались у всех встречных тёмными, заметно выцветшими, будто бы сей мир беспрестанно носил по кому-то траур. Бедняки, впрочем, выглядели по-прежнему убого — оборванцы в лоскутах, запятнанных рубашках, поношенных блузах и вельветовых, противных брюках. Отчего-то между тем бедные всё равно смотрелись похуже, по сравнению с теми несчастными, чьи страдания она держала глубоко в памяти.              Мелькали бесцветные молнии фиакров и кэбов. Привычные кареты превратились в узкие, неудобные кабинки. Гиблые домики с перекатанными крышами всё клонились к земле, покуда грандиозные здания сберегательных касс соперничали в достоинстве с храмами и дворцами. Лиз понимала: изменилось само настроение эпохи. Но не находила силы, дабы это принять. Ей без конца приходили на ум глупые фантазии, кои она лелеяла, будучи доброй и глупой девочкой, кои она все без остатка поведала Зику…              Нечто громыхнуло и резко запищало перед ней. Лиз испугано шарахнулась, чуть не падая в грязную лужу из сточных вод, и попыталась рассмотреть, что же так устрашило её. Самодвижущаяся железная банка скользила по металлическим прутьям, а внутри сидели хмурые, рабочие люди. «Куда я попала?» — ужаснулась в который раз она, глотая подступавшие слёзы. Как только же ей приходили на ум родные лица Колина, Керана и Джоша… Да, Джош! Она убила его! Собственными руками. А потом и женщину, что была тут же.              Не сон ли то был? Точно ли Лиз живёт наяву? Ответа нет — одни тяжелые размышления, полные брезгливых, липких сомнений. Руки не чувствовали возбуждённой дрожи и слепой упругости тела, не ощущали и течение струек крови по синим сетям вен. Тогда может ли она утверждать, словно в самом деле убила его? Как же ей не хотелось и думать об этом. Джош должен быть мёртв, но естественной смертью, в Эквоке! Уж не в этом безумном мире да ещё от Лиз.              Задумавшись, девушка вышла на бульвар, посреди какового возвышалась громадная статуя — чей-то памятник. Блаженная дева в сарафане при помощи державшего её за талию и плечо ангела наносила смертельное ранение какому-то человекообразному демону. Лиз долго и тупо разглядывала памятник, покуда к ней не пришло осознание. Взор несколько прояснился: вытянутые клинки из рук, черты лица демона, — то был вне всяких сомнений Зик.              «О нет…» — Лиз обессиленно рухнула на земле и уставилась на собственные руки, придержавшие её от падения на грудь. Слёзы всё текли и текли, и она уже не обращала на них никакого внимания. Лиз чувствовала себя уничтоженной, опущенной, ощущала себя последней лгуньей и самой ненавистной обманщицей. Её существо стенало, изнывало, отдаваясь болями то в одном месте, то в другом. Единственные надежды и то рассыпались в труху, разлетевшись по миру пеплом. Хотелось биться тут же лбом о вымощенный бульвар, возможно, разодрать себя в клочья. Заглушить ту беспредельную дыру в её душе физической, тупой болью. Она не сдвинулась с места и не пошевелилась, так и пролежав в таком положении до заката. Прохожие глядели на неё с опаской, пытались вызвать констебля, однако последний где-то пропадал.              Наконец, Лиз осталась в одиночестве. Тогда её и накрыла чья-то не в меру необъятная тень. Девушка не оборачивалась, пускай и чувствовала, что это следовало бы сделать. Позади эхом отдался чей-то стальной голос, отдалённо кого-то напоминавший.              — Это ἀρχή… Ты не Рейвенн.              Заслышав знакомое имя, Лиз быстро обернулась вполоборота и посмотрела исподлобья на человеческую фигуру, силуэт коей просвечивал чернотой бездны на фоне ржавого цвета закатного солнца. Отчего-то этот человек ей смутно припоминался, всё же она не могла сразу определить, кто именно приходил ей на ум при взгляде на него.              –Unverständlich… — отозвался неизвестный вновь. — Непостижимо. Тело принадлежит Рейвен… Однако Шеол отпустил твою душу. Ваша прижизненная связь как-то повлияла? Нет. Подобные мелочи не могли возыметь какого-либо эффекта…              Лиз продолжала молчать и думать, кем же являлся неизвестный. Кто-то весьма и весьма очевидный, но кто же?.. Воспоминания отзывались на повеления разума с величайшей неохотой, а изображение перед глазами казалось выцветшим и потускневшим.              — Азраиль… — тон мужчины стал угрожающим: — Как это понимать? — в ответ нечто зашелестело. Какая-то невидимая сила окружала неизвестного и будто бы нашёптывала ему необходимые сведения. — Вот как… Действительно, ошибка… Нелепица.              И тут Лиз как окатили кипятком — ей наяву привиделась длинная, седая борода, неумолимый взор и безграничная желчь в глазах.              — И-ихариус? — хрипловатый голос скорее походил на неразборчивый кашель, однако мужчина понял её с величайшей лёгкостью, словно обладал умением следить за чужими мыслями.              — Ты не ошибаешься, Лиз, — и девушка побелела, услышав от него своё имя, — но ты и не права. Однако для простоты можешь обращаться ко мне по-прежнему — Ихариус. Без добавлений и без титулов. Они более не играют роли.              — Ч-что т-ты с-сдела-ал? — каждое слово давалось ей с превеликим трудом, вырываясь на свет жгучим кашлем.              — Разъяснять кому-то с твоими умственными способностями — пустопорожняя болтовня. К тому же у меня нет никаких оснований оставлять тебя здесь и мгновением дольше. Своей глупостью ты нарушила естественный закон — рано или поздно континуум начнёт искажаться вслед тебе. Ни одна из дарованных Шеолом душ не должна покидать пределов Гештальта. Герда! — позвал он вдруг кого-то. Сей же час от его тени отделилась крошечная точка, при приближении ставшая напоминать человеческий силуэт. Тем не менее новый незнакомец тени не отбрасывал: — Забери девчонку к себе. Делай с ней чего пожелаешь, однако пусть она не смеет покидать пределов Гештальта.              — З-зик! — всё хрипела Лиз, сверля густую бороду Ихариуса гневным взором. Сейчас более, чем когда-либо ей хотелось убить — растерзать человека, стоящего прямо перед ней. Маг повернул голову к девушке, окинув её полыми глазами, после чего устремил взгляд куда-то в сторону и нахмурил брови, сошедшиеся у переносицы орлиной стрелой.              — Нелепица, — еле слышно пробормотал он и замолчал. Фигура женщины уже успела настигнуть Лиз. То была неприятная, улыбчивая дама со спутанными, жидкими волосами. Белоснежные клыки (один из нижних выглядел надтреснутым) выдавали в ней вампира. Способность переносить прикосновения солнечного света без видимых повреждений даже говорила о высшем классе вампиризма. Ихариус не обращал на них внимания — его мертвенные зрачки так и приковались к мраку улиц перед надвигающимися сумерками. Наконец он вымолвил: — Эта дура снова отклонилась от верной траектории. Придётся мне вступить, — он на краткий миг обернулся к вампиру и бросил, — займись ей уже, Герда. Я буду отсутствовать около дня — мне нужно ненадолго заглянуть в будущее этого дня.              И он шагнул куда-то в темноту. Туда не проникал и тусклый свет уличного фонаря, едва образовавший на земле оранжевый полукруг, не доходили и лучи небесного светила. Пространство резко, всего на один жалкий момент исказилось, стянувшись к центру тела бородатого мужчины, словно скрученная скатерть, и Лиз увидела яркий свет полудня, сотни прогуливавшихся прохожих и гремящие уздечкой кэбы. Ещё миг — наваждение растворилось вместе с Ихариусом. Девушка осталась один на один с вампиром. Та ухмыльнулась, растянув губы в неестественной длине; Лиз стало ясно — сопротивление бесполезно. Ей конец. Её тщетным потугам тоже. Прежде чем тьма и боль накрыли её от удара под затылок, она в последний раз взглянула на статую поваленного демона и едва слышно выдавила: «Прости…»                     

***

      

             С кессонированного купола спускался многоликий пантеон: свод распростёрся корабельным парусом, куда ни обрати взор. Немые, истлевшие за века фигуры магов-мучеников искрились мириадами цветов. Аметистовые, рубиновые, лиловые, бирюзовые, лиственные и янтарные. Светящиеся лампады бесхозных магических гербов — утерянных достояний фамильных магов со всего цвета — тщательно собирались и вывешивались с таблицами их когда-то существовавших обладателей. Несмотря на мерно переливающийся сиянием потолок, вся остальная зала находилась в глубоком мраке. Открытое пространство, испещрённое незатейливой балюстрадой и различными подъёмами. Где-то вздымались из темноты бездны одинокие колонны.              Делакруа стоял у самого изголовья лестницы, в двух шагах от порога, который пересёк какой-то минутой раннее. Великанская, литая дверь без ручек была уже закупорена позади него и не позволяла своему гостью покинуть сие помещение. Несколько мучительно долгих мгновений ничего не менялось в зале: тысячи огоньков пантеона продолжали себе сиять звёздами далекого Млечного Пути в кромешной полости космоса. По истечению пятой минуты послышался чей-то настойчивый топот, потом шлепок и снова затишье. Две передние балюстрады, пред коими остановился лорд Фанштайн, внезапно зажглись сами собою слабым, жёлтым светом. В его переливах отразились два нечётких силуэта. Оба напоминали людей, но только до известной степени формой тела. Глава первого принадлежала соколу. Перья на ней растопырились, один глаз выпучено смотрел куда-то в сторону, второй же вытянулся на несколько метров вперёд на тонком, морщинистом нерве. Глазное яблоко с трудом держалось на той хлипкой нити, изрядно покачиваясь сбоку набок. Другой же неизвестный сидел, упёршись спиной в колонну и курил со вкусом толстую папиросу. Его голова принадлежала рыси, но морда уж слишком плоская, под стать чертам человеческого лица. Сама же его фигура покрыта грязным, слипшимся мехом, разбавляемым разве только богатым костюмом.              — Л-л-лорд Фанштайн! — противно заскрипела соколиная голова, делая паузу на каждом слове, после чего набирая воздух и выкрикивая его, что было сил. — Вас вызвали в связи с хорошими рекомендациями в-в-ваших коллег с алхимической кафедры!..              — Мы полагаем, — взяла слово за соколом рысья пасть, жадно обрезая слоги и не делая ударений в нужных местах, — ваши таланты пригодятся Сообществу Магов куда больше в роли агента, нежели простого лаборанта. Кажется, год назад вы уже подавали прошение о переводе на кафедру полевых исследований?              — Подлинно так, сэр Сизам, лорд Нацумэ, — безэмоционально констатировал молодой Делакруа, перехватив свою трость. Он принципиально не глядел на своих собеседников, покорно потупив взор. Не имел права, а коли бы даже и обладал последним, то всё равно не смел бы порочить своими очами гордые станы привратников. Кашлянув, он заговорил: — Действительно, год тому назад я подавал со всей присущей магусу в моём положении скромностью прошение о переводе на полевую службу. Мне кажется, так я способен оказаться Сообществу намного полезнее, ибо алхимия последние декады не даёт никаких значимых результатов.              — Да будет так; к вашему счастью, появилось дело величайшей важности, которое определит и вашу подготовку, и блеск таланта, и силу ума! — заголосил сокол, качая вытянутым глазным яблоком. — Л-л-л-лорд Фанштайн! Вам доверят политическую миссию!              — Недавно с секретными указаниями прибыло посольство Мистического Триумвирата Эквока, — рысь с чувством затянулась и выпустила кольцо дыма, — Архимаг Тезарус в сопровождении трёх Эуклидусов. Не прошло и двух дней, как двое сопровождавших магов пропали. Одного Эуклидуса нашли забитого до смерти и без одежды на окраине города. Восточный район. Второй по-прежнему считается пропавшим без вести. Подобная акция может пошатнуть давний союз между Сообществом и Триумвиратом, особенно в контексте последних событий с кампании Туманных островов. Не стоит и говорить о возможных последствиях со стороны властей.              — Л-л-л-лорд Фанштайн! — выпалила соколиная башка: — Требуется немедленное расследование. Причём вы обязаны найти преступника прежде, чем это сумеют претворить в жизнь наши конкуренты из Эквока! Вся необходимая информация будет в-в-вам предоставлена! — и сокол щёлкнул пальцами. В свободной руке Делакруа вспыхнул розовый огонёк, вскоре разросшейся до размера листа бумаги, после чего обернулся папкой с документами по делу.              Молодой маг взглянул на листы, папку и многочисленные иллюстрации. Он вздохнул, не ожидая ничего хорошо от предлагаемой ему работы, но отказать привратникам не смел. Вежливо склонив голову, Делакруа резюмировал:              — Будет исполнено.              — И да, лорд Фанштайн, — протянула задумчиво рысь, — дело ваше как-то связано с пропажами в Виерре. Если преступником окажется окольный магус, Сообщество дарует вам право на обращение к Церкви.              Делакруа поклонился и вышел. Едва его быстрые и уверенные шаги стихли, как потух свет балюстрады, и огромная зала опять погрузилась в беспросветную тьму.                     

***

      

      

      Делакруа в тот же день вычислил второго пропавшего агента из Эквока — несчастный превратился в безмозглое тело: душа высосана, но сердце с похвальной упорностью не прекращало работы. Чужая сущность поселилась в нём — каждое утро он выходил из своего домика, огибал центральный бульвар, проходил восточный район, потом возвращался в домик, где держал чертёжное бюро. Спал он прямо на службе, развалившись в стареньком, истрепанном креслице. Щека его неизменно покоилась на обшарпанной поверхности стола, будто сливаясь с ней, а тягучий храп разносился на всё помещение.              Молодой маг решил не оставлять слежки за бездушным телом, в то же время стараясь отыскать и другие следы в таинственном деле об эквокском посольстве колдунов. Для контроля за передвижениями полумёртвого владельца чертёжного бюро ему пришлось нанять сыщика из полисейского ярда. Эштон Барт был его давним знакомым, с которым Делакруа иногда обедал в кафе у мадам Шиле. Будучи знатным простаком без царя в голове, полисейский согласился за относительно небольшую плату и поклялся никому не говорить.              Время шло в привычной, скоротечной манере; молодой агент алхимической кафедры успел многое узнать о гостинице, куда порою заходил безмозглый подозреваемый — «die Gestalt». Странное здание появилось посреди восточного района не так давно: показания свидетелей среди цветущей виеррской бедноты, почёсывая затылки, называли самое больше полтора месяца. Какой-то продавец с чёрного рынка даже уверял, будто «башня гостиницы появилась как из-под земли, в одного мгновение — бац! — и всё!» С тех же пор стали пропадать нерадивые нищие, жившие неподалёку с той башней. Поразительнее оказывался лишь тот факт, что пропавшие вскоре вновь объявлялись на улицах столицы, однако уже без каких-либо воспоминаний о семье, близких или работе. Они кружили бесцельно, похожие на оставшихся без кукловода тряпичных чучел. Дальнейшие расспросы Делакруа никуда не привели. Об Эуклидусах из Эквока бедняки ведать не могли, полностью погружённые в незавидный, чахлый быт.              К сему моменту расследования магу наконец-таки разрешили провести обследование тела погибшего Эуклидуса. Из-за дипломатических неурядиц посольство Эквока считало высшим позором для оного попасть на стол к представителю из Нерании. Изучение ран, однако, не привело ни к какому утвердительному выводу. Без сомнения становилось ясно — Эуклидус совершил самоубийство, самолично оставив более дюжины колотых ран в шее. Что могло заставить его так поступить и как он продержался столь долго — до сих пор оставалось загадкой. Делакруа принялся поочередно исследовать жидкости сего тела. Анализ крови и мочи ничего не дал. Тогда молодой маг извлёк часть нерва, поделил на двенадцать частей и поместил в колбы. Далее он разливал все известные на тот момент магозаряженные препараты. Магозаряженность зависит от качеств извлечённой души. Для промышленного производства пользовались самоизлияниями человеческого духа — покупатель сам превращался в батарею для своего устройства. Разумеется, такой способ не давал больших расходов энергии и был мало полезен в попытке зарядить от него поезд или механизм схожего размера. Даже пассажиры вместе не производили достаточных излияний духа, дабы передвинуть машину хотя бы на метр.В таком случае люди брали животных, преимущественно троллей, а также донорские души некромантов и ведьм. Как правило хватало несколько загубленных краснорогов, чтобы поезд получил необходимый ему заряд. Разумеется, охотится или разводить таких животных слишком затратно, посему магозаряженных железнодорожных путей почти не имелось в Нерании: большинство поездов ходило на угле.              Нерв отреагировал на душу ведьмы, затрясся прямо в жидкости колбы, очевидно управляемый какой-то силой. Напав на верный след, Делакруа заказал экстракты душ, одарённых Мирвалой, и стал поочередно наблюдать за реакцией нерва. Сильная дрожь на ведьму, прядильщицу, слабая — на все прочие. Агент немедля подал запрос в Церковь на получение кодекса о населённости Виерры и её окрестностей ведьмами. Ответ инквизитора последовал с особой спешкой и неумолимостью: «На сей момент, лорд Фанштайн, на территории столицы все ведьмы содержатся либо в Домах Благодарения, либо в богоугодных лагерях. Среди растущего нищенства есть беженцы из дальних губерний, однако последние шествия инквизиции по трущобам не обнаружили ведьм. Тем не менее замечу, что оному шествию попались по пути несколько некромантов с дарами Вайхаршана крайне низкого потенциала. Да хранит вас Иодор!»              Делакруа самостоятельно убедился в неучастии ведьм — в восточном районе оная не смогла бы спрятаться, будь даже одна, а если учесть количество жертв, то их должно быть около десятка. Методом исключения он пришёл к единственному возможному, тем более невероятному заключению — прядильщицам. О последних знали немного: демоны Мирвалы, сбежавшие из её плана в Миноар. Они не существуют материально, прячась в иных пространствах и оказывая влияние лишь на конкретных людей, кому не посчастливилось стать их жертвой. Хватило бы одной прядильщицы для убийства и контроля над многими безмозглыми телами? Делакруа нанял дворовых мальчишек за щедрое вознаграждения и приказал выяснить, сколько именно ходит по Виерре «чудом вернувшихся, пропавших у гостиницы босяков», а сам посетил архив при Сообществе Магов. Тогда-то его и нашёл Эштон, весь запыхавшийся и потный, словно обезьяна в барьере. «Лорд Фанштайн! Тот суслик — ну, за котором вы меня наняли следить, с Шеола на голову решил приобрести квартирку в южном районе. Та принадлежала какому-то держателю приюта из провинции. Бедняга хотел её отдать по завещанию, но этот гадкий суслик всё выкупил! Откуда у него такое состояние — ума не приложу. Я ж следил за ним, жалованье прекрасно знаю. Ему б потребовалось несколько лет, дабы накопить на подобную квартирку!»              «Квартира держателя приюта?» — маг удивился, но, сделав справки об этом человеке, обнаружил сотни выросших сирот, ныне живущих по всей стране. Одно имя привлекло его внимание — Семирамида Форбс. В памяти возникли заметки какого Равеля о кампании Туманных островов. «Неужто та самая «лейтенантка»?» — подумал он. Вскоре вышли записи судебного процесса, и всей Нерании открылось, что девушка являлась нефилимом.              «Нефилим, прядильщицы, глава чертёжного бюро, Эуклидус…» — Делакруа лежал на диване в своей квартире и смотрел в потолок. Он курил, с ленцой затягиваясь из трубки и словно бы выбрасывая в люстру клочки дыма. «Мало того, так ещё и какой-то констебль обнаружил в гостиницы «dieGestalt» некоего Джошуа Фанштайна», — в такие моменты маг частенько говорил сам с собой — это успокаивало. Произнесённые мысли будто бы переставали принадлежать ему, превращались во внешние объекты и уже намного охотнее поддавались какому-либо анализу.              Вернулись мальчишки и доложили, что всего пропавших и вернувшихся впоследствии семнадцать человек, к ним можно отнести недавнего босяка, приведшего констебля к неизвестному доселе Фанштайну. Значит, рассудил про себя маг, прядильщиц должно быть не менее пятнадцати. Ужасающая цифра. Однако же без точных доказательств их присутствия Церковь за дело не возьмётся. Оставшиеся сутки Делакруа потратил на размышления о деле.                     

***

      

      

      Жиденький человечек вскинул голову, когда за ним в кабинет вошёл невысокий господин в накидке алхимика с золотой тростью.              — Ч-что вы здесь делаете?! Я-я вам не р-разреша!..              — Спи, — скучающим тоном сказал Делакруа и достал из наружного кармана плаща пузырёк с духами. С недюжинной ловкостью он брызнул духами в главу чертёжного бюро и тем же движением упрятал пузырёк обратно в карман. Человечек покачнулся и свалился на пол с гулким треском, точно бы упал мешок картошки на складе. Как маг и предполагал, сущность внутри жертвы оказалась даже не в состоянии сопротивляться слабому зелью, коим с трудом получилось бы сломить и ребёнка.              Агент прошёлся вглубь кабинета. На первый взгляд то было обыкновенное помещение небогатого клерка, письменный стол из дешевой древесины, трескавшейся под напором бумаги, пожелтевшие листы офсета, потрёпанные папки, обшарпанные в двух местах обои, одно старенькое кресло и несколько табуретов. Делакруа, тем не менее, отлично ведал, чего искал. Он пересёк комнату к стоявшему напротив двери шкафу. Внутри валялись в разброс плохо скреплённые чертежи. Маг принялся неторопливо рыться в содержимом шкафа, пока минут через двадцать не отыскал необходимый чертёж. План гостиницы «die Gestalt».              Делакруа собирался забрать свёрток с чертежами и уйти, как воздух в кабинете задрожал. Маг быстро схватился за нерв в колбе, благодаря которому вычислил прядильщиц и посыпал его порошком из ещё одного пузырька, лежавшего уже в кармане брюк. Нерв завертелся, словно обезумевший вепрь, чуть не выпрыгивая из колбы. «Прядильщица рядом!» — Делакруа стиснул зубы и выругался. Рисковать своей жизнью он, между тем, не собирался. Бросив шумовой самоцвет в центр комнаты, он ринулся к единственному окну. Позади него брошенный камень вспыхнул, ослепляя всё вокруг давящим, лучистым светом наперебой с озверелым шумом. Уж очень тихо разбилось стекло, еле слышно сломалась створка, и вот Делакруа с полного маху пал на уличный булыжник. Ещё один самоцвет смягчил падение, но ушиб всё равно остался.              Изучив уже дома план гостиничного комплекса, агент открыл для себя, что у сего жуткого отеля имелось и подземное, весьма просторное помещение. «Подстать целой лаборатории». Помимо подземного этажа его взгляд привлекло расположение номеров. Цифры оказались установлены не в линейном порядке: так на третьем и на четвёртом этаже порядковый номер начинался с четырёхсот. На пятом и шестом этажах с восьмисот. Делакруа выписал в столбик все числа и построил матрицу, потом недовольно перечеркнул свои вычисления и составил снова. Так продолжалось до тех пор, покуда один из геодезимантских шифров не подошёл. Каждая квартира гостиницы имела свой собственный год, месяц и дату. Так, номер 448, где босяк видел бездушные тела, скрывал за собой ровно тот же год и день, когда упомянутый нищий в него заглянул, а 448 квартира на третьем этаже коррелировала с датой, каковая наступит лишь в конце следующей недели.              Дело прояснялось. Делакруа на этом основании сумел вычислить причастность прядильщиц и пропавших бедняков, а потом на радости выскочил из дому и взял фиакр до места, где проживал его приятель ещё с университетской скамьи. Клод Муне специализировался на гомункулах, посему мог оказаться весьма полезен. И он по достоинству оценил находку Делакруа, посоветовав поскорее сдать её Церкви в качестве доказательства.              На следующий же день неизвестный выкрал чертежи с вычислениями мага прямо из его квартиры. Некто в форме Эуклидуса наведался к нему и чуть не убил старую хозяйку. Благо ей хватило ума тут же спрятаться и не показываться грабителю на глаза. Делакруа, как назло, в тот час не было дома. Когда же ему стало обо всём известно, то он в привычной манере закурил и отправился гулять по улицам Виерры. Вскоре он вышел на широкий бульвар. В этот час Клод обыкновенно прогуливался неподалёку, подолгу сидел на лавочке для отдыха и листал очередной том, выкупленный втридорога из Эквока. В самом деле Делакруа нашёл своего приятеля в том же месте и в то же время. Маг держал в рукаве заряженный револьвер. Он дождался, пока Клод поднимется с места и отправиться бродить по одной из тенистых аллей. Делакруа последовал за ним, сохраняя приличное расстояние, когда землю охватила какая-то необыкновенная, притом невидимая тряска. Мага закачало, он моргнул и едва разомкнул глаз — его приятель испарился. Словно бы под землю провалился. Никаких последствий землетрясения тоже не наблюдалось. Обычный бульвар, ничего заслуживающего внимания…              Тут цепкий взгляд мага коснулся какой-то барышни, потерявший равновесие. Несчастная сидела, раскинув юбку платья, и не могла подняться из-за перегруженных протезов. Присмотревшись, он заметил светящиеся янтарём глаза. «Какое совпадение, — недовольно пробурчал он себе под нос и проверил время на карманных часах. — Половина четвёртого… Я переместился вперёд аж на три часа».              Перемещения во времени. Нет, сие заявление не совсем точно отражает суть происходящего. Если представить себе четырёхмерный конус, вытянутый под неестественным углом, то он вполне способен олицетворять все представления людей о пространстве-времени как едином континууме. Следовательно, для скорейшего перехода с одного ребра на другое нужна прямая, соединяющая обе точки. Возможно, нам понадобится несколько таковых прямых для нескольких точек. И вот, мы построили вписанную в конус фигуру, сетью оплетающую время через туннели своих прямых.              Если гостиница «dieGestalt» возникла какой-то месяц тому назад, то сколько рёбер она способна соединить? Может статься, это уже далеко не первый раз, когда Делакруа пытается разгадать тайну сего отеля и выполнить порученное ему задание.              Меж тем к попавшей в неловкую ситуацию барышне никто так и не подошёл помочь. Восточный район не отличается джентльменским составом, как составом благородных леди. Хмуря брови, Делакруа направился к нефилимской пройдохе. Он не планировал тратить на неё более нужного времени — если что, Эштон проследит за её передвижениями позже, однако стоило ему встретиться с её карими, почти пустыми глазами, как нечто кольнуло мага.              «Йо, Фанштайник! — как-то обратился Клод к нему, когда они всё ещё были лишь на первом курсе. Муне помимо таланта к гомункулам славился своей небывалой дерзостью и отличным умением находить врагов с первых же минут общения. Делакруа, впрочем, не обратил тогда на того никакого внимания, продолжая читать записи прошлой лекции. — Ой, вы посмотрите, какой он хмурый. Небось и не улыбается вовсе. Меланхолия, говорят, от ума появляется. А у тебя сразу пулями непробиваемая тоска? По кому траур держим?»              «Уж лучше честно кривить челом, — Делакруа поднял глаза на веселого Клод. — Нежели прослыть среди окружающих юродивым».              «И чем же, пардон, эта напыщенная тоска отличается от умиротворённой сладости жизни? Или хочешь сказать, будто тебя правда тяготят идеи о смерти, о бедности народа, о несчастьях на земле и превратностях судьбы? Если ты готов это признать, я с радостью признаю за тобой Иодорову жалость ко всему живому, такую всеохватывающую и пустую».              «А чему радоваться? Коли найдёшься с ответом, я буду готов уже за тобой признать Иодорово прощение всякому греху».              «Не в грехе дело, Фанштайн. Вроде бы ты и умный, но порой несусветные глупости говоришь. Скажи, много ли меняется от осознания собственной смертности?»              «Немного. Появляется идея о смысле жизни как естественное следствие нашей смертности».              «Много ли поменяется от осознания несчастья, греха и боли? Наверное, у здорового умом появится смысл жить к улучшению. А у сноба — божественная тоска, будто он лично сотворил мир из ничего, а дети его попались на краже яблок из райских садов».              «Коли сноб возымеет желание измениться, — Делакруа отнял взор от записей и посмотрел на ухмыляющуюся рожу Клода. — Чего ж, ему учиться радоваться несчастью? Или прикажешь хранить во всякой оказии спокойствие? Техники все старые, да только не изменят они того факта, что всё опротивело сердцу!»              «Если сердцу противен весь белый свет, ему скорее противна собственная слабость. Если сердцу противно всё существующее на свете, то скорее оно никогда не любило».              Маг уже не помнил, что тогда ответил да это уже и не содержало особой важности. «Никогда не любило», — отчего-то последняя фраза Клода из далекого юношества сейчас вспомнилась ему так ярко и чётко, будто он сидел какие-то пять минут назад в переполненном лектории.              Делакруа, сам же себе поражаясь, схватил девушку за руку и помог подняться на ноги. Схватил без спроса, удивившись своему же поведению, и улыбнулся. Должно быть, эта невысокая, немного неказистая девушка с чуть заострённым носом и белоснежным цветом волос, пустыми карими глазами и ровными чертами лица, с упокоенной на последнем печатью войны, именно первой увидела, как Делакруа радостно улыбается. И стоило ему изогнуть в улыбке губы, на душе сразу полегчало — его точно бы отпустила чёрная сила, державшая сердце в узде последние годы. Он продолжал улыбаться уже для себя, ликуя новому амплуа, проснувшейся мощи.              «Спасибо!» — кричали его глаза, но девушка не понимала.                     

***

      

      

      Genuß пробудился. Пар клубился в небе тонкими, сизыми облачками. Напротив же стоял мужчина с клочковатой бородой. Он тоже пробудился.              — Сон? — удостоверился Genußи с живым интересом заглянул в мертвенные зрачки бородатого мага.              — Нет… Пробуждение.              А где-то в нескольких метрах над ними продолжал говорить назойливым, гнусавым тоном какой-то старик. Когда и старик растворился в белесом дыме, смешанным с паром, бородатый мужчина уставился на трон и спросил:              — Ты готов завершить Гештальт?              Genuß не отозвался: его мысль улетела в бескрайние просторы прошлого. Он увидел там себя жалким старцем, идущим от богатого особняка к приготовленной карете. Его сопровождал молодой человек в серебряных очках. Они о чём-то говорили, но Genuß уже не слышал. Старец вдруг повернул голову к балкону и узрел на нём двух дам. Одна из них — темноволосая, с короткой причёской — глядела на старика не без страха, покуда он изучал её душу. Он видел изгибающийся в отвратительной усмешке рот прядильщицы, повисшей на той даме. Он также видел на что может быть способна душа нефилима, обернувшаяся женским обликом.              — Я готов.