das Ende der Metaphysik II
11 апреля 2021 г., 01:10
7
Длинный ряд одинаковых, испещрённых разного рода надрезами парт уходил до горизонта и терялся мутным пятном по ту сторону человеческого видения. Делакруа так и запомнил эту сцену — гигантская, несравненная пустота, хрустящий кафель под ногами и эти бесконечные, однообразные столы с уныло приподнятыми столешницами. Он сидел за такой партой и таращился в тетрадь, подле которой лежал исторический трактат «О душе» протопопа Инь-цзы. За соседним же столом пристроился Клод — второй по успешности студент Академии Чаротворства. Ему также подложили тетрадь с тем же трактатом. Делакруа сжимал трость, а Клод беспечно гарцевал свободной ногой под партой. Между рядами мерно, методически выщёлкивая числа, прохаживался архимаг. Голову ему заменял парящий куб с обрисованным магическим кругом на каждой грани. Нити души тянулись от куба вниз, сцепляя не то плоть человеческого тела, не то механические внутренности аутоматоника. Архимаг не носил одежд: ни мантии, ни туники, ни какого-либо белья прикрыть срамные места. Последних у него и не имелось: его тело напоминало человечье только внешним обликом, в действительности же ни пол, ни возраст определить попросту невозможно. Поговаривали, сей архимаг жил уже более ста лет, пускай по одному виду казалось, будто он ходил по земле с самого её зарождения. Безымянный волшебник, в Академии прозванный Парменидосом. — Вам ныне знакома истина, — виолончельными голосами прошелестел Парменидос, — узрели ж? Делакруа знал. Знал и раньше, знал с самого детства, что наступит этот разговор. По его позвоночнику уже давно расползалось проклятье Фанштайнов, посему от него с отрочества ожидали отказ от физического тела. Напротив, Клод никогда о том не задумывался, всячески оберегая свою оболочку из плоти и крови. Молчание обоих учеников тянулось около минуты. Архимаг остановился между ними и застыл. Лишь куб продолжал вращаться вокруг собственной оси, выщёлкивая без конца набор малозначительных для сидящих студентов чисел. — Чему колеблетесь? — вопросил Парменидос. — Чему изволили смутить ваш ум? Стоит ли говорить, в том решении заложена непримиримая истина эволюции. Каждый раз приходится отбрасывать рудимент для адаптации к новым условиям с большой эффективностью. Пользователь магии ищет в волшебстве слепого чуда, как будто оно способно даровать ему решение насущных бед. Магус ищет в волшебстве знания, как будто он способен открыть большее, чем ему представляется возможным. Прорицатель видит в волшебстве обыкновенную материю, как будто мудрость способна познать несуществующее. Наконец, архимагус становится волшебством. — Нам известно, лорд архимаг, — тихо откликнулся Делакруа. — Что же смущает вас? — не замедлил с ответом Парменидос. — Волшебство иссякает… — Клод уставился в парту, потом бросил робкий взор на Делакруа. — Может статься, наша жизнь окончится в пустой погоне за этой же самой жизнью. Уж лучше дожить свой век в увеселениях и почить с миром, передав герб наследнику. — Не герб ли, однако, — поправил архимаг, — является символом уходящего волшебства? К тому же, Клод, вы сделали весьма грубую для вашего положения ошибку. Магия не иссякает, но необратимо рассеивается. Обыкновенная энтропия, каковых в природе много. Герб фамильных магов служит способом презервации собранного за годы жизни магического потенциала главой фамильного рода. — Я-я же знаю… — И между тем делаете ошибки, какие ожидаются от невежд или неучей. Житие в увеселениях есть житие тела — той самой преграды, от которой вы должны отказаться. Для существ суеверных и глупых, какими слывут многие смертные, совершенно ожидаем страх перед бессмертием и ужас потери ощущений. Однако не очевидно ли всякому уму, что, во-первых, тело является главной проблемой ratio, во-вторых, нет ничего более обманчивого, нежели ощущения собственного «Я», соединённого с физической оболочкой? Всё верно. О сём знали и читали даже студенты начальных курсов — о том, как физиологические процессы и наличие абстрактной речи в языке смертных формируют соотнесение мыслящего с центром в плоти. Тем не менее их не заставляют сразу же вставать перед обязательством от родной оболочки избавится. Делакруа припомнил слова деда — больного старика, пролежавшего почти всю его сознательную жизнь на кровати, немощного и злого, до последнего державшегося за свой герб: «Запомни, Эвель. Никогда не соглашайся на обряд трансценденции. Нет большей в мире глупости, чем отказ от собственного Я». Маленький Делакруа спросил тогда деда, отчего ж он так думает, на что последний не без презрения бросил: «Смысл, Эвель, смысл! Смысл имеет лишь вечная жизнь, твоя жизнь. А покуда ты смертен, то и заботы твои приземлённые. Лучше уж бегай за юбками, нежели ищи Смыслы». Старик отдал Вайхаршану душу столь тихо и незаметно, что ещё два дня слуги не замечали его смерти — кроме одного дворецкого более никому не было велено входить в его опочивальню, а слуга никогда не смел проверить пульс господина. И без того молчаливый старец вызывал во всех уныние, посему никто не дивился, когда пускай на самые опошленные бытом вопросы им не приходил ответ. Странное дело: их дом посетила тогда Инквизиция. Клирики насильно провели операцию по пересадке герба и уехали, прихватив хладный труп некогда великого мага из семьи Фанштайн. «Куда вы забираете дедушку?» — уточнил Делакруа, когда последний, высокий нефилим выходил из поместья. Тот обернулся и проговорил столь монотонно, что мальчик не сразу воспринял сказанное: «Лорд Фанштайн неоднократно уличался в преступлениях против здоровья граждан республики и многочисленных ересях». «Отчего же вы не расправились с ним раньше?» — допытывался мальчишка. «Герб мага принадлежит Сообществу, а не Церкви. Преждевременное вмешательство пойдёт в разрез с нынешним законодательством», — и вышел, а Делакруа всё стоял и глядел ему вслед. Он услышал какие-то пустые, перегруженные фразы, смысла за коими не находилось. И сейчас, выслушивая архимага, он чувствовал то же самое. Как всё-таки странно обстояли дела. — Я отказываюсь! — твёрдо сказал он и посмотрел на парящий куб с вызовом. Клод сверлил Делакруа взглядом не то со злости, не то от удивления. — Что ж, — тон Парменидоса был переполнен разочарованием, — у вас ещё будет время.***
Сквозь витражи в церковь проникал редкий, белесый свет, расстилаясь покрывалом по обшарпанной половице и истерзанным спинкам лавок. Исраиль находился у катапетасмы со свежим томом Писания. От книги исходил сочный запах типографской краски, а сшитый переплёт удобно, с лёгким скрипом открывал страницы. Бумага, как и подобает дешёвому офсету без лишнего труда мялась, оставались пятна от пальцев. В оглавлении была допущена опечатка — сказание о пастухе Зивиле и святой деве Семирамиде — выглядело в качестве сказания лишь о святой деве. Всё же нефилим оказался доволен результатом, пускай и предпочитал рукописные варианты любой книгопечатной машине, хоть и самой совершенной в своём устройстве. В конце концов ни один станок, какой бы высокой точностью ни обладал, не способен повторить рукотворного изящества, безусловно, существующего в одном лишь уме эстета, с другой стороны, что есть знак без денотата? Исраиля с ранней юности одолевали подобные рассуждения: они касались единственно искусства, и в том обреталось особое значение деятельности, которую с видным упорством исполнял нефилим — еретические расследования. Да, инквизитор в самом деле полагал себя оценщиком — достопочтенным старцем, умевшим отличить самую непроницаемую фальшь от истины. Стало быть, природа ереси — по скромному мнению нефилима — крылась вовсе не в недостатке или слабости веры, как то излагали большинство его коллег, — ещё чего! — сердцевина всякой ереси крылась в притворстве, попытке жалкого разума списать шедевр на свой лад, впоследствии осмелясь трактовать его по-своему. Ведь для восприятия самой истины требуется сила духа, к сожалению, отсутствующая у несчастных еретиков и безумцев. За пространными рассуждениями инквизитора и нашла уксориа — девушка при церкви, служившая раз в пять лет нефилимской супругой и продолжающая потомство оного — и вполголоса отметила, что к вратам храма явились странные люди, непременно желавшие видеть Исраиля. Один из них назвался не иначе как «лорд Фанштайн». — Tricae sunt, — ровно вымолвил нефилим, но незваных гостей принять велел. Когда уксориа, семеня ногами из-под полов хабита, исчезла в глубине храма, Исраиль посмотрел на свесившееся к нему с иконостаса изображение святого отца Плиния, поддержавшего бездушное тело Иодора. Потом взглянул на соседнюю икону, где уже другой святой отец молнией поражал кровожадных ведьм. Исраиль процедил, точно бы для себя: — Маги… Суета, — и поспешил занять место у кафедры. Он как раз возложил новенький том Писания, когда врата протяжно скрипнули, и трое необычных посетителей вошли в подкупольную залу. Молодая девица с волосами роскошно-алого оттенка беспрестанно щебетала на западно-эльфийском наречии, ей натужно и неуверенно кивала вторая девушка — белые, почти выцветшие волосы отдавали слишком ранней сединой, впрочем, нефилим мог быть слишком строг к её внешности. Последним же оказался улыбающийся во все тридцать два зуба джентльмен в потрёпанном плаще полисейского сыщика. Кто-либо другой на месте Исраиля наверняка от безумия происходящего полез бы на мансарды, однако инквизитор лишь устало покачал головой и подумал угрюмо: «Пути Иодоровы неисповедимы».***
Покровитель храма некоторое время рассматривал их престранную компанию, после чего заострил взгляд на молодом маге и заметил со столь не скрываемым равнодушием, что Сэм озадаченно ойкнула: — Не допускал, что тебе хватит наглости заявиться сюда до устранения всех учинённых тобою неурядиц, юный Фанштайн. Девушку обескуражила столь прямая и притом совершенно не фамильярная манера общения, какую вовсе не ожидаешь от носителя священной мантии и рясы. Вместо панибратства в обращении на «ты» сквозила родительская неукоснительность, между тем интонации сохраняли преимущественно прохладность и небольшую отстранённость. Бывшей солдатке даже взбрело в голову, будто священнику пришлось прилагать особые усилия для показания такой выучки — тренироваться в келье, беседуя с самим собой. — Не беспокойтесь, отец Исраиль! — Делакруа обаятельно улыбнулся, элегантно стянул с себя плащ и заявил: — Теперь можете быть уверены, что всё будет улажено. — Неужто принёс радостные вести? — Исраиль отогнул левую бровь, не меняясь в безэмоциональном лице, потом вновь окинул взором всех собравшихся, остановившись уже на Сэм. Девушка инстинктивно потянула свободную руку к веку, отчего священник понимающе кивнул и перевёл разговор в новое русло. — Как погляжу, юная Семирамида, наконец удостоила Церковь своим вниманием. Признаться, от женщины-нефилима ожидалось нечто большее, нежели… м-м, мещанство. — П-простите?! — тут же вспылила Сэмми, не вынося столь очевидных оскорблений своего достоинства. — Я не удостаивала вас своим вниманием лишь по причине полного нежелания становиться всеобщим экспонатом для тысячи храмовых старцев! — её фальцет звучно разнёсся по зале, потерявшись у самых сводов церкви. Храм погрузился в тяжёлое молчание. Делакруа первым нарушил тишину, кашлянув и обратившись к Семирамиде: — М-м, Сэм, полагаю, в присутствии отца Исраиля вы бы не хотели делать подобные комментарии. — Почему это? — Он инквизитор. — А!.. — поражённо воскликнула Сэм и с опаской поглядела на не сказавшего ни слова с тех пор священника. Тот, однако, выглядел по обыкновению уравновешенным и даже несколько отстранённым. — Будь покойна, юная Семирамида, — высказался наконец отец Исраиль и вперил взор в высившийся над их головами купол, — дерзость свойственна молодости. Глупо искать среди нахальных выскочек с площадей людей, по-настоящему честных в своей ереси. По большой части им хочется лишь противопоставить себя уложившемуся порядку — желание весьма естественное и для самых благородных из нас. Впрочем, чего вдаваться в размышления. Юный Фанштайн, подскажи, где ты нашёл эльфа и для чего завёл под святые своды? — теперь инквизитор уже всматривался в третью гостью. Та, не понимая наполовину происходящего, всё равно попятилась и невольно поджала губы. — Нет, вы не понимаете! — вступилась сей же момент Сэм. — Она просто… Отец Исраиль, пренебрегая всем ему высказанным, ловко обогнул девушку и медленно направился к Лиз. Сэмми поразилась, как с такой грузной фигурой — а нефилим напоминал великанского тролля — он умудрялся передвигаться с грацией и гибкостью кота. Словом, инквизитор производил впечатление, какого совсем не ожидаешь от нефилимов. Про него с уверенностью можно было бы сказать — он некрасив. Одна из ключевых особенностей нефилимской расы заключалась в очаровательной внешности и долгой молодости, соблазнявшие женские сердца. Возможно, так вышло в результате неизбежной адаптации нефилимов к человеческим обществам для размножения, может, правы тексты Писания, и они награждены красотой как последним ангельским наследием. Тем не менее отец Исраиль не отличался выдающейся наружностью — выглядел он вполне на свои года, не моложе, скулы неприятно сведены — вообще, его лицо напоминало отлитый из свинца слиток. Ни эмоций, ни каких-нибудь иных выражений душевного состояния. Спускавшиеся до плеч волосы кудрявились к концам. Единственное, что вызывало трепет перед ним — огромный, почти давящий своей высотой рост. Сэм никогда не встречались люди, без каблука набиравшие хотя бы метр девяносто, в то время как инквизитор казался выше двух метров. Кто знает, даже двух с половиной — Делакруа едва доходил нефилиму до диафрагмы. Помимо вышины, однако, инквизитор мог похвастаться и необыкновенной шириной плеч, и просто каменным телосложением. Даже из-под сутаны и мантии выглядывали словно вырубленные из известняка мускулы. Покуда Семирамида собиралась с ответом, отец Исраиль уже пересёк разделявшее его от Лиз расстояние и встал перед ней, возвышаясь во весь рост. Последняя аж сжалась под цепкими глазами мужчины и попыталась увеличить дистанцию, когда инквизитор бесцеремонно схватил её за голову. Грубо собрал волосы к затылку и принялся второй рукой ощупывать уши, скулы и даже зубы шокированной девушки. Сэм чуть было не закричала от негодования и уж сделала шаг к бесстыднику, как Делакруа преградил ей путь и прошептал: — Прошу, Сэм, не вступайтесь — всё будет хорошо. — Что вы говорите?! Да девочку на глазах унижают в достоинстве! — она только сильнее закипала. Несчастная жертва инквизиторских манипуляций только жалобно стонала, поскольку нефилим, ничуть не смущаясь, насилу раскрыл ей рот и принялся с видом опытного врача рассматривать зубы и клыки, потом перешёл к обследованию глаз и век. Поначалу Лиз сопротивлялась, но физическая мощь святого отца много превосходила все её потуги. Сэм при виде мучений бедняжки топнула от злости ногой и, наплевав на приличия, отстранила от себя мага и грозно двинулась к бесчестному действу. Право, к сему моменту нефилим закончил осмотр и отпустил перепуганную жертву. Бледная, словно восковая свеча, Лиз так и осела на холодный пол. Она всё хваталась руками за подвергшиеся насильственному досмотру места и не могла поверить, что с ней поступили, будто с игрушкой на базаре. — Объяснитесь! — зарычала Сэм, встречаясь глазами с инквизитором. — Сию же секунду объяснитесь, к вайхаршановой матери! Какое вы имели право на подобные бесстыдства! Это даже не только неприлично, но и глубоко омерзительно! — Что ж, — властно заговорил тот, пропуская мимо ушей многочисленные жалобы бывшей солдатки, — пускай живёт. Эльфийских признаков не обнаружено — форма ушей не искривлена, подбородок не острый, скулы не сведены, челюсти в порядке. Судя по радужке, обладает первым даром Вайхаршана — мистическими глазами души, однако на весьма посредственном уровне. Сейчас дары не активированы. Признаков вампирства также не имеется. Слюна не тягучая, корни волос не кольцевидные — не ведьма. Обязательств по немедленному устранению не имею. — В-вы бы правда убили её?.. — девушка была обескуражена и сломлена, она озиралась в недоумении, ловя то хмурый взгляд Делакура, то безразличное выражение инквизитора. — Вот так бы просто? За длинные уши?! Прямо на месте? — Отнюдь, — спокойно отвечал отец Исраиль, — эльфов сдают под трибунал, однако мне бы понадобилось сломать ей ноги, дабы исключить варианты побега. На месте пришлось бы разделаться с ведьмой или вампиром — насчёт сих тварей закон строг. — Ч-что вы говорите! Что вы — Сиин вас подери — несёте?! По-вашему, в цивилизованной республике — демократической республике, надо заметить! — в порядке вещей ломать ноги несчастной девочке лишь за её бытие эльфом?! — Сэм уже не скрывала крика, скорее напоминавшего рёв озлобленного зверя: — Я сама, как и подобает всякому приличному гражданину, не уважаю эльфийскую нацию и выступаю против их заговоров, но вы! Вы! Святой отец, но где же ваша шеолова святость?! Вы просто обыкновенный бандит, мародёр в литургическом платье!.. — девушка распалялась бы и далее, но тут её плеча коснулась рука мага, и девушка невольно затряслась, обмякла и опустила голову. Делакруа с родительской заботой притянул девушку поближе, освободив путь инквизитору. Последний сей же момент воспользовался заминкой в настроении кричавшей и вернулся к своей исходной точке — кафедре. — Полно, Сэм… — мягко произнёс Делакруа и отпустил её плечи, после чего уже обратился к нефилиму: — Глубочайше прошу нас простить, отец Исраиль. У мадемуазель Семирамиды сегодня выдался… непростой день. Мы весьма продвинулись в моём расследовании и столкнулись с разного рода… осложнениями. Об этом я и хотел с вами поговорить. А барышень привёл, дабы вы могли на некоторое время приютить их в храме — сейчас особенно для леди с эльфийским говором на улицы Виерры представляют опасность. Инквизитор задумчиво кивнул и провёл ладонью по кожаному переплёту тома. — Не утруждайся извинениями, — равнодушно заметил он, — о сложном характере и не менее каверзных отношениях с Церковью юной Семирамиды мне было прекрасно известно. Несмотря на монастырское воспитание, барышня выросла себе на уме, без осознания дозволенных границ. Ввиду её затейливого положения подобные выходки не будут учитываться. Вдобавок — должен заметить — с похожим возмущением я сталкиваюсь частенько, посему не привык принимать крепкие слова близко к сердцу. «Какой же ублюдок…» — зло подумала Сэм и неожиданно даже для себя фыркнула, привлекая внимания и страшно краснея. — Что же касается твоего расследования, юный Фанштайн, — неумолимо продолжал нефилим, — если тебе не удалось до сих пор обзавестись вещественными доказательствами наличия в Виерре около пятнадцати прядильщиц, то я не смогу оказаться полезен. — Доказательства по-прежнему украдены, — весело протараторил маг, — но есть и новые сведения, которые вас заинтересуют. Например, у нас имеется листок с маршрутом до гостиницы «die Gestalt», а там и имя некой «мадам Фанштайн». — Вот как? — Более того, уважаемая мадам является вампиром, о чём есть целых два свидетельства. — Вампиром? — тон инквизитора по-прежнему звучал равнодушно. — Ясно. Надо ли мне повторить, как придётся поступить с вашей фамилией? — Нет, я готов отказаться от благородного имени Фанштайнов… — и Делакруа как-то неуклюже улыбнулся, приведя Сэм в оцепенение. — Как? Почему? — выпалила она, на что уже ответил отец Исраиль. — Ассоциация с вампирской кровью приводит к низвержению всякого упоминания о конкретном роде или фамилии. — Что? Лорд Фанштайн, вас в самом деле лишат благородного титула и притязаний на наследство и имущество из-за одного члена вашей семьи? Даже если он жил сотни лет тому назад? — Да, Сэм, всё верно. — Но… Как так выходит, что для «прядильщиц» нужны веские вещественные доказательства, а с ведьмами достаточно лишь упомянуть?! — Сэмми всё равно не удержалась от вопроса. — Вы меня поняли превратно: в любом из указных случаев дело подлежит дальнейшему расследованию. Однако, коли с фамилией всё окончится без суда и лишнего шума, то при обнаружении такой угрозы как «прядильщица» внутри столичных стен придётся вызывать золотых мечников и устраивать облаву. Девушка попыталась было снова возразить, но Делакруа мягко коснулся её руки и осторожно сказал: — Понимаю ваши чувства, Сэм, тем не менее, сейчас мне нужно переговорить с отцом Исраилем с глазу на глаз — для дальнейшего успеха в нашем предприятии. К сожалению, вы не сможете принять участия в обсуждении по причине конфиденциальности всей информации. — Как так, простите?! — Прошу, Сэм, — маг заглянул девушке в глаза молящим выражением, и Сэмми, покраснев и нахмурившись, сдалась. Глаза её по привычке вспыхнули двумя крошечными искорками. Делакура указал на всё ещё шокированную Лиз: — не составишь пока компанию нашей подруге? По возможности попытайся выяснить всё, что сможешь. — Как скажете…***
Оставшееся время переговоров двух мужчин Семирамида провела на одной из храмовых лавок вместе с неизвестной девушкой. Та взобралась на лавку и поджала под себя ноги, предварительно их крепко-накрепко обхватив. Несколько минут она просидела в полном безмолвии, а потом уткнулась лбом в колени и заплакала — горько и беззвучно. Сэм ощущала себя по крайней мере неудобно и постоянно поглядывала на переговаривавшихся вполголоса дипломантов. Спустя час пришла уксориа и принесла поднос с чаем. Она назвалась Филонией и уверила, что «по доброй воле гостей» раздобудет и сладости — в конце концов ей разрешалось в любой час выходить одной в город. Сэмми неловко поблагодарила монахиню и попыталась отпить чай из кружки без ручек, сразу подавившись от ужасной крепости напитка. Даже за военную кампанию солдатки не заваривали достававшийся им изредка чай до такой консистенции. — Противный… — согласно пролепетала Лиз в образе Равенн и отпила ещё немного, встретившись, однако с поражённым взглядом Семирамиды, она смутилась и замахала руками: — Ч-чего? Я не про вас, вовсе нет. Э-э, просто напиток уж слишком крепкий — навевает воспоминания о том… — Ты умеешь нормально изъясняться?! — воскликнула изумлённая девушка, всплеснув руками и немного придвигаясь к Лиз. — Но-орма-льно? — слово явно давалось с её древним наречием с определённым трудом. — Конечно, я умею изъясняться… — Нет, не на полуэльфийском, полудеревенском! — Полудеревенским?.. — алые волосы аж приподнялись. — Да, я родилась в деревне — чего тут потешаться? И не я стала понятнее изъясняться, а это ты со мной на одном языке стала говорить. — Неправда! — А вот правда! — Ты просто невозможна! — Кто бы говорил, Кали! — последнее восклицание как-то неловко повисло в воздухе и тяжело осело в общей атмосфере спора. Сэм подозрительно смотрела на Лиз, не понимая, ни кто есть та «Кали», ни отчего её так прозвали. Лиз тут же хватилась своей ошибки и густо покраснела, розовея даже на уровне ушей, что весьма органично сочеталось с цветом её волос: — А-а, прости! Это сорвалось почему-то. Очень даже странно почему… В общем-то Кали на самом деле не Кали, а Колин, но… а-а, нет-нет, прости! Не знаю, что на меня сейчас нашло! — Может, поведаешь, раз уже оговорилась? — доверительно попросила Сэмми, несколько заинтригованная возможной с ней параллелью. Лиз упрямо замотала головой, видимо, в знак полного протеста, но скоро сдалась под наседанием со стороны нефилимки. — У меня была сначала знакомая… потом и лучший друг… — и сразу же запнулась, потому как Сэм недоумённо хмурила брови, тужась осмыслить, как некто способен быть и «знакомой», и «другом». Неранийский язык эксплицитно утвердил за «другом» необходимо мужчину, посему у юной Семирамиды возникло множество вопросов. Между тем ей было и невдомёк, что она в действительности общалась на полуэльфийском наречии — настолько невдомёк, что через некоторый промежуток времени инквизитор с Делакура принялись с интересом коситься на беседующих дам. «Юная Семирамида разве учила эльфийский?» — осведомился нефилим, и маг немедля парировал: «Эта мадемуазель полна сюрпризов, отец Исраиль. Однако ж до сих пор я имел всякое основание отрицать её навыки в эльфийских наречиях». Тем временем Лиз, наконец, собралась с мыслями и выдала: — Так вышло, что Колин был проклят одним из мирвальских демонов (кажется, прядильщицей), и из-за этого ежегодно менял облик. Вернее, м-м, из мужчины становился женщиной и наоборот. Мы впервые повстречались, когда он как раз находился в женском облике… Тогда я и подумала о нём, как о Святейшей — женщине-нефилиме. — Н-неужели? Оказывается, я не одна такая… — Не то чтобы… В конце концов, Колин был от рождения мужчиной, а ты, говорят, с рождения… — Кто говорит? — резко перебила Сэм и пристально уставилась в собеседницу, так и вперившись в неё взором, отчего последняя немного сжалась. — Очень странно, ведь мы тебе ещё не успели ничего рассказать. Откуда ты знаешь о моей нефилимской крови? И… постой! — девушка взялась за голову и напрягла все мышцы лица, будто сие усилие как-то могло повлиять на скорость мысли. — Я-я не знаю… — Лиз только виновато пожала плечами, — но у меня есть ощущения, как будто бы я тебя всю жизнь знаю. Будто мы с тобой и воевали. — Воспоминания Равенн! Это она! — и Сэм несколько успокоилась, хотя всё равно выглядела достаточно бледно. — А всё-таки… что произошло в квартире мадам Фанштайн? Я помню, как ты взяла меня за руку и повела к выходу из кромешной тьмы, но… — Я не з-знаю… — Отчего ж там была эта тьма?.. — Я-я н-не… Сэм! — Лиз с опаской прижала к себе девушку напротив и отодвинулась на дальний угол лавки, покуда вдруг Сэмми не осознала: они сидели на устланной плиткой площадке гостиницы. Всего мгновение прошло, но за него по земле точно бы прошлась встряска и небеса безумно завертелись над головами несчастных. Когда наваждение развеялось, стояла глубокая ночь, а девушки находились в жуткой башне, где мерцали мертвенные огоньки лампад.***
Отец Исраиль первым ощутил нечто неладное: его выражение как-то резко изменилось, покривилось даже. Он бросил мимолётный взгляд на лавку и не увидел там барышень. Делакруа проследил его взгляд и так же встрепенулся. В зале храма разнёсся чей-то еле слышный, отдающийся изменённым эхом смех. Прозвенел колокольчик, и все свечи церкви сменили жёлтый цвет пламени на зеленоватый. В полумраке подкупольного помещения раздался противный шлёпок — какой-то мягкий предмет упал на плиты и, перекрутившись по инерции пару раз, остановился навсегда. Молодой маг сделал шаг в сторону таинственного «предмета», издали напоминавшего круглый мешок с картошкой, и внимательно осмотрел его. Мешок оказался при ближайшем рассмотрением оторванной головой уксории, причём отсечённой одним ударом от основного тела, но именно вырванного почти с корнем. Неровные, заострённые кусочки плоти, свисающие то тут, то там чередовались с уцелевшей частью шейных позвонков и даже спутавшейся на последних ниткой из нервов. Омытые кровью, они словно выходили из бордового океана мутной жидкости. Застывшая на лице удивительная гримаса боли лишь отдалённо доносила те физические страдания, которые не посчастливилось перенести жертве за короткий, между тем более чем насыщенный ощущениями период, венчавшихся погибелью. Щёки были стянуты, точно покрывало на плохо застеленной кровати, открывая вид на сломанные дальние ряды зубов — судя по всему, выдёргивали голову, ухватившись за челюсти. Посему и скулы, и нос, и зубы сведены и надломаны в неестественных пропорциях. Делакруа потребовалось выдохнуть, инквизитор же, бесшумно подкравшийся сзади, не изменился в выражении: он по-прежнему равнодушно лицезрел раскрывавшуюся перед ним картину. Казалось, ему попросту неведома любая потеря самообладания. Вновь пронёсся звонкий, журчащий смех. На сей раз, однако, маг со священником без особых усилий отследили его источник — у самых врат храма и находился внезапный нарушитель спокойствия. Делакруа узнал мадам Фанштайн, а нефилим заметил невысокую женщину средних лет, одевавшуюся по мещанской моде зажиточных торговцев, леденящую улыбку и гарцующий хвост, покоившийся на плече дамы. Позади же неё в неровным, болотном свете церкви угадывалась гигантская тень антропоморфного чудовища без каких-либо значимых деталей кроме до жути удлинённых конечностей. Вслед журчанию смеха мадам Фанштайн со всех сторон полукруглой подкупольной залы отозвалось то ли мычащее, то ли рычащее клокотание, сравнимые разве только со стаей голодных волков. «Проклятые апостолы», — одновременно догадались инквизитор с магом и очень скоро смогли удостовериться в своих догадках: на свет начали выползать полумёртвые, едва не гниющие тела низших вампиров без каких-либо признаков и малейшей разумности. Если раньше они напоминали волков, то уже сейчас выглядели ожившими кусками плоти, которые разделывал весьма неаккуратный мясник. Мадам Фанштайн игриво качала в руке безглавым трупом, явно выставляя обесчещенное тело уксории на всеобщий показ. Может, ей хотелось внушить ужас, а, возможно, и трепет перед превосходящей силой — выяснить бессмысленно. В итоге ей надоело, и она со скучающей гримасой бросила останки в гущу проклятых апостолов. Гули мгновенно накинулись на доставшееся им мясо, отрывая каждый сколько был в силах. Один длинношеий вампир случайно уцепился клыками за стопу уксории и никак не мог оторваться, тужась вырвать наконец саму ступню и сожрать без остатка. В большинстве же своём гули ограничивались небольшими порциями, скорее объедая останки, нежели поглощая их. Обвисшая без лифы грудь с розовеющим соском, к примеру, настолько не понравилась другой вампирше, что та с брезгливостью выплюнула кусок, прожевав его не более трёх раз. Даже проклятые апостолы отличились в пищевой избирательности — предпочитали мускулы и сухожилия, плохо переносили жир. Инквизитор же не сводил глаз с высшего вампира — мадам, которая пряталась в тени прядильщицы — и вовсе не обращал внимания на учинённые над его послушницей зверства. Та в свою очередь отвечала нефилиму насмешливо-презрительным взглядом, полным сладостного самолюбования. Только Делакруа находился в видимом напряжении: едва труп уксории попал на трапезу к проклятым апостолам, он вытащил из нагрудного кармана самоцвет и подбросил над собой. Шестиугольный кристаллический щит материализовался из короткой вспышки, раскрывшись подобно зрелому цветку и закрыв мага от до боли узнаваемой атаки лучом энергии аметистового оттенка. Эуклидус не заставил себя ждать и явился тут же, на балке, коя как раз располагалась над его противниками. — С тобой, прохиндей, придётся переговорить тет-а-тет, — изрёк эквокский агент и указал на преграждённой мадам Фанштайн выход, — буду ожидать тебя снаружи. С этими словами маг растворился во мраке храма, мигнув несколько раз фиолетовыми искрами. Делакура с Исраилем молча переглянулись, после чего агент алхимической кафедры поправил плащ, откинул поудобней волосы и направился через залу к вратам. Гули остались неподвижны, точно бы для них не существовало никакого мага, высшая же вампирша не одарила своим взором дальнего родственника, лишь бросила, когда тот находился у самых дверей: «Поспеши, Эштон, а то час венчания уж скор». Делакруа никак не отреагировал на провокацию и отворил двери. Дама произнесла нечто вдогонку, однако тут её прервал спокойный и уравновешенный голос нефилима, по-царски властно разносящийся в пределах храмовых стен: –Меня прежде всего занимает, как ваша братия сумела обойти всякую защиту и уж тем более внимание моей уксории? Вампирша изогнула губы в издевательской ухмылке: — Нам сопутствует не только Вайхаршан, но и жрицы Мирвалы. Для них нет непреодолимых преград, будь то глухие стены или бескрайние пустоши. Жалкие потуги Церкви установить барьеры на деле не возымели никакого должного эффекта, не так ли, нефилимчик? — Вот как? — задумчиво произнёс инквизитор и отнял взгляд от мадам. Он вновь всматривался в претерпевшие изменения от освещения фрески и иконы. В зеленоватом свете образы Плиния и ведьм утратили торжественность, превратившись в отображение бойни. — Нам действительно стоит пересмотреть некоторые формы защиты от чар и проклятий. Думаю, сюда же следует относить и неприятность с прохождением сквозь стены. — Ах, святой отец, как вы покойны! — захохотала мадам Фанштайн, не сдерживая рвущиеся из неё позывы. — Неужто решили сохранять лицо в последние минуты жизни? Думаете обрести таким образом прощение вашего Иодора? Какие глупости! Ах-ах-ха! Просто отдайтесь боли и переживанию! Да-да! Познайте, познайте ж муки, какими сами нас подвергаете! — она внезапно перестала смеяться и сделалась не в пример серьёзной. Подошла к останкам уксории и с силой опустилась каблуком промеж живота и одной уцелевшей груди, разрывая не только труп, но и вырывая из пола плиты, поднимая ввысь столб пыли. От её топота сотряслась земля под ногами у инквизитора. Между тем вампирша продолжала: — Да-да-да! Муки, муки ожидают весь ваш паршивый род! Я всё ещё помню лик моей сестрицы! Несчастную держали в собачьей будке, словно дикое животное и потешались над её страданиями. Нас гнали, убивали, издевались над нашими телами. Какие-то никчёмные смертные возомнили себя судьями, заставили меня умолять о пощаде первого встречного в подворотне, заставили меня ломать собственные клыки! Во-от, вот, какая судьба вас ожидает! Станете угощением бездумным уродам-апостолам, кормом для собак! Слышите?.. — Позволь уточнить, мадам Фанштайн, — бесцеремонно перебил разъярённого оратора отец Исраиль, — есть ли среди здесь собравшихся вампиров бывшие при первой жизни эльфами? Женщина обескураженно открыла рот и хотела что-то сказать, но так и осталась с разверзнутой пастью стоять и поражённо хлопать длинными ресницами. Мгновение, и она аж крякнула, потом завертела головой и уставилась на выделявшуюся на фоне кафедры фигуру священника с каким-то больным отчаянием, почти мольбой. — К-какие эльфы?.. — выдавила она хрипло. — Дело в том, что ввиду недавних постановлений Республиканской Юстиции, эльфов принято сдавать военному Трибуналу для дальнейших разбирательств. Посему мне надо учесть, скольких из вас придётся оставить в живых для последующего расспроса. Воистину неудобные указания, но dura lex, sed lex. Безграничное спокойствие и уравновешенность в тоне изумили вампиршу ещё сильнее. Она беспомощно всматривалась в свою жертву, однако не сумела прочитать никаких признаков эмоций помимо ленивой незаинтересованности нефилима. Его выражения сохраняли неумолимо скучающий вид, будто он и не умел попросту испытывать человеческие чувства. Сколь бы ни ревела о несправедливости вампирша, он не поймёт, даже не послушает. Поначалу её забавляло напущенное хладнокровие клирика, но быстро осточертело. Где-то в ней начался необратимый процесс: если бы злоба могла считаться материальной субстанцией, то наверняка бы заполнила её изнутри с ног до головы. Слепая ярость обуревала всё её несчастное, гибкое существо настолько, что стискивались до боли зубы, а клыки разрывали нёба. Она издала клич, высоко закинув подбородок, срывая горло. Душераздирающий и нечленораздельный, бессмысленный и призывающий тот пронёсся, захватывая сердца гулей. Малоумные, бездушные твари набросились все как один на одиноко выделявшийся силуэт жертвы, сталкиваясь друг с другой, разбрасывая слюну и кровь, воя и мешая себе подобным, — накинулись беспощадной сворой и непременно разорвали бы кого угодно, но не умудрённого в профессии нефилима. Первым делом святой отец на глазок рассчитал количество тел, с коими ему придётся разбираться да так, дабы не пришлось лишний раз вращать головой. После чего ускользнул, всё ещё держа руки за спиной, из-под основного удара юрким (особо удивительно для его габаритов) движением — он оттолкнулся носками и подался спинной назад, после чего ловко выставил вторую ногу для возвращения равновесия. Собравшиеся гурьбой проклятые апостолы столкнулись сами же с собой и повалились от инерции. Подняться уже не сумели, поскольку из-за беспорядочных и неуёмных движений мешали своим же собратьям, случайно утягивая их за собой в общую кучу. Если бы отец Исраиль когда-нибудь встречал ведро с крабами, то сейчас вполне бы у него возникла ассоциация с глупыми ракообразными. Беспрестанная суета никогда не помогала в достижении совместной цели, но имела действие прямо противоположное. Впрочем, не всем гулям не посчастливилось оказаться на считанные минуты обездвиженными: трое низших вампиров всё же нашли дорогу и уж было занесли клыки, тем не менее, их атака опять не принесла плодов. Инквизитор с поражающей скоростью вывернулся и ушёл вбок, пропуская противников вперёд, вдобавок подставив одному ногу. Потеряв равновесие, тот гуль свалился на товарища, разломав деревянную кафедру. Третьего же нефилим схватил за голову и поднял над землёй. Тонкая плоть и слабые кости заскрипели, очевидно показывая, что туловище проклятого апостола вполне может оторваться под собственным весом. Недовольно цокнув, инквизитор перехватил гуля поудобнее уже за шею и раскрыл свободной рукой его пасть. Вампир беспомощно боролся и бился в сопротивлении, но тщетно. «М-м, обращение произошло не более двух неделей тому назад… — душевно изрёк нефилим с видом доктора. — Погребению всё ещё подлежат». Пока он обследовал пойманного врага, двое сломавших кафедру успели подняться и даже вцепиться клыками его живот и ногу. Ревущая орава проклятых апостолов также постепенно оправлялась: паре низших вампиров удалось каким-то чудом вырваться, и те незамедлительно бросились на нефилима. Мадам Фанштайн удовлетворённо хмыкнула сначала, но весьма скоро усмешка исчезла с её лица, оставив лишь хмурое выражение подозрительности. Клыки вампиров пускай и касались туловища врага, но не могли вцепиться, прорвать белесую кожу под мантией. Вместо же того они гулко бились о плоть священника, словно о каменную глыбу. Кроме прочего, инквизитор наконец перешёл в нападение: могучей ручищей он сжал башку вампиру с такой силой, что та лишь жалобно хрустнула и разорвалась, точно бы раздавленный фрукт. Глаза выпали из орбит, перекатившись под какую-то лавку, во все стороны брызнула бордовая в темноте кровь. Гнилая жидкость залила сутану и мантию нефилима, попачкав больше прочего рукав и попав несколькими каплями ему на щёку. Тело мертвого гуля было тут же отброшено в несущуюся толпу вампиров, сбивая бездумных животных вновь. Следующими стали два апостола, напавшие со спины: первый лишился жизни от обычного удара локтя, снёсшего его голову с шеей, второго насквозь прошила рука священника. Удивлённо пискнув, вампиры повалились замертво, а инквизитор откинул мантию, оставшись в одной сутане. Мощной дланью он поразил следующего противника сверху вниз, вдребезги ломая тому позвоночник. Инквизитор прошёлся беспощадной бурей, природной катастрофой — именно с такой неумолимой жестокостью и равнодушием столкнулись гули. Будучи неуязвимым для атак вампиров, он разрывал их на части, отрывал конечности и другие члены, с каждый движением орошая храм всплесками крови и криков. Мадам Фанштайн в ужасе наблюдала, как толпа вампиров превратилась сначала в дюжину, а потом и в нескольких выживших, коих инквизитор по неизвестной причине решил пощадить. Он уложил их конвульсивно трепыхающиеся тела без ног в чашу для умываний и сверху прикинул остатки кафедры, заживо похоронившие несчастных. Утерев руки от крови в брошенной мантии, он вопросительно посмотрел на ошеломлённую вампиршу и поинтересовался: — Будете отступать? — Д-да Шеол тебя подери! — мадам Фанштайн потеряла всякое обладание и по–звериному зарычала. На её рык откликнулась прядильщица. Тень демона Мирвалы легко скользнула по помещению, и вскоре чья-то рука взяла инквизитора за шею, после чего приподняла в воздух и сей же час опустила, со всей силы приложив об пол. В воздух взвились щепки и разломанные плиты, голова же нефилима оказалась погребена под фундамент. Невидимый призрак на сём не остановился и уже топнул сверху ногой, ещё глубже всаживая тело противника. Под конец прядильщицу объяло малахитовое свечение. Видимо, она намеревалась добить нефилима, нежели мучать его, как обыкновенно поступали демоны Мирвалы со своими жертвами. Из-под завала, однако, раздался гулкий, басовитый голос. Прядильщица нерешительно отпрянула, но свободная рука инквизитора ухватила её за лапу. Невидимый и бестелесный призрак в ужасе завизжал, поскольку доселе был полностью уверен в своих силах и непроницаемости. — Caro mea aurum est, et sanguis meus est argentum [Плоть моя есть золото, а кровь — серебро]. Инквизитор рывком вскочил на ноги и отбросил прядильщицу в стену. Та проломила несколько лавок и гулким шлепком стукнулась о балку храма. Вены Исраиля внезапно оголились, будто нити души, связывающие жизнь организма с физическим существованием, вместо же голубого цвета, они обернулись белесым сиянием, испещряя туловище святого отца искрящейся решёткой. — Ч-что ты… — залепетала вампирша и отступила к выходу, однако двери захлопнулись за ней сами собой. — Angelus apterus, milia orationum offerens [Бескрылый ангел, вознёсших тысячи молитв]. Мимолётное напряжение мышц, повышенное давление, и вот из белоснежных вен брызнула кровь, вспыхивая золотистыми ударами молнии. Ещё момент, потом другой — тело инквизитора обуревает бело-золотым свечением. Пламя нефилима и очищающая магия чудес Иодора. Меж тем чудовище Мирвалы отходит от нанесённого ущерба и возносит руки. Прядильщицы крайне способны в манипуляциях с душами и пространствами, посему демон не рассудил ничего более здравого, чем сдавить сам воздух вокруг противника силой притяжения и расщепить ненавистного инквизитора. Тусклое свечение малахита меркло на фоне с безграничным сиянием нефилима, и всё же заклинание удалось: отец Исраиль оказался пригвождён к полу, стискиваемый невидимыми тисками со всех сторон. — Vivens non auditus, mortuus oblitus [Неуслашанный при жизни, забытый по смерти]. Инквизитор вспыхивает ещё ярче; столб белого пламени и золотых молний становится всё выше, и вот уже он сдавливает чары демона, отталкивает его, покуда последний напрягается ещё сильнее. Прядильщица даже материализовалась во всем своём отвратительном обличье: с прожжённой, водянисто-гниющей плотью, висящей на её человекоподобном теле сизыми тряпками платья. Корни бордовых, темно-коричневых вен лопаются от давления, пузыри пота струятся по пупырчатой коже, кривые изгибы пасти, доходившие чуть ли не до глаз более не усмехаются, выпученные глаза наливаются мутной, тёмной кровью, становясь похожими на чёрные грозди винограда. — Custodiens honorem Tuum in nomine Tuo in Caelo [Стерегущий честь Твою во имя Твоё на Небеси]. Чары прядильщицы рассыпаются на мириады цветастых осколков, а извлечённый из ловушки тяготения воздух разрывается, создавая на краткий миг воронку. Из кружащей в воздухе пыли восстаёт объятая светом фигура инквизитора, чьи глаза уже блистают не хуже лампады. — Maledicto ablutus, haerese maculatus [Омовенный проклятьем, охуленный ересью]. Сияющая звезда несётся, сжигая на своём пути трупы низших вампиров. Прядильщица пробует уйти в сторону, защитившись телами гулей — она бросает не различимыми глазу нитями одного апостола за другим, но всякий из них лишь встречаясь с ярким пламенем Иодора, сгорает дотла в сей же момент. Наконец демон атакует нитями, вонзая тысячей иголок в нефилима, и спешит наложить проклятье, вышёптывая целые предложения. — Fulmen auri, gladius argenti [Златая молния, сребряный клинок]. Инквизитор складывает руки на груди и разламывает нити с иглами. Ошеломлённая прядильщица всё быстрее шепчет проклятье. И, кажется, её слова имеют влияние — конечности и части туловища нефилима покрываются тёмной дымкой. — Cor abdicens daemones semel pulsat [Изгоняющее нечисть сердце бьётся один раз]. Золотая молния зарождается в мириадах искр, в скрещенных руках инквизитора. Он встаёт в стойку громовержца и замахивается блистающим копьём зарядов и пламени. Бросок. Снаряд пересекает залу быстрее, чем успевает среагировать демон, уже подавшийся вбок для уклонения. Налитые чёрной кровью глаза на иссиня-бордовом лице с болотной жижей на губах выходят из орбит, отваливается пасть — копьё света поражает лоб чудовища и разрывается внутри осколками молний. Прядильщицу охватывает и жар, и холод, и гром, и давление. Её уничтожает, распыляет на почти неразличимые кусочки. Вспышка, и на месте чудовища остаётся лишь мягкий, льющийся свет. Он накрывает всё помещение, и мрак отступает. Песчинки света, похожие на искрящиеся снежинки, плавно сыплются с купола, разносясь по всей зале. — Amen[Аминь]. Отец Исраиль тяжело поднялся с колен и отряхнулся. Делал он всё настолько нарочито неторопливо, что у Герды сработал какой-то животный инстинкт, слепое движение души. Она сжала воздух правой рукой по направлению к нефилиму и с напряжением принялась колдовать, вымученно сжимаясь всем своим существом, Синий огонёк вспыхнул в её ладони, свидетельствуя об успешности проклятия, и вампирша раздавила его. Её глаза заплакали кровавыми слезами, сползающими по щекам несколькими струйками, а правая рука и вовсе отнялась, мертвенно скукожившись и неподвижно свесившись с плеча. Одна из вампирских техник, доступная по мощи лишь высшим вампирам позволяла разорвать сердце смертного, коли тот был живым органически. В отместку приходилось жертвовать собственной душой с возможностью лишиться контроля над конечностью или даже несколькими. Но оно стоило того. Сейчас ради победы жертва душой и энергией не так уж и важна. Однако ничего не произошло. Инквизитор закончил причащаться и медленно развернулся к изумлённой Герде. Только тогда она узрела из-под сгоревшей сутаны, как вздымалась могучая грудь… Из коей торчали трубки, а весь живот был покрыт металлической пластиной. Вместо сердца у нефилима зияла чуть ли не дыра — не в меру огромная вмятина с сотней механизмов, наслаивающихся друг на друга, укрытых трубами и перегородками. Осознание пришло не сразу, но едва вампирша поняла — ноги сами собой подломились, и Герда пала на колени, опустив в знак поражения голову. Сиборг. Нефилимы, переживающие смертельные ранения, коли доставлены вовремя в специальные военные госпитали, обладали единственным возможным к выживанию шансом — сделаться полумашиной. Так им заменяли сердца, лёгкие, иногда и целый пищеварительный тракт. Некоторые сиборги выглядели напластованиями металла с минералами. Они утрачивали часть своей человечности и воли, превращаясь в беспощадных машин Церкви. Однако впервые мадам Фанштайн встречала сиборга с отсутствующим сердцем. Обыкновенно именно нефилимы становились пациентами таких операций ввиду своей волшебной крови и регенерации, позволяющей им, собственно, пережить хирургические вмешательства сих масштабов. И всё же ни один нефилим не способен существовать без бьющегося сердца, так отчего… «Ах, должно быть, мотор как у поезда или трамвая!» — догадалась вампирша и печально улыбнулась своей наивности. «Нет, у меня никогда не было и шанса отомстить. Да и кому мстить? Мои враги всё это время были даже не людьми, а всего лишь бездушными машинами…» — Будешь ли искать Иодорову милость перед смертью? Сейчас последний шанс уверовать и поцеловать божий клинок, — над ней раздался спокойный, немного деловитый голос инквизитора. Герда приподняла глаза и посмотрела на разорванную обувь священника, потом подняла голову полностью и поймала взгляд Исраиля. — Ну и кто из нас чудовище? Ответь, святой отец. — Очевидно ты. Чудовища рождены либо от скверны, либо от ереси. — Отчего ж… отчего у меня ничего не вышло? Я ведь так старалась, потратила столько лет! В чём я ошиблась, святой отец? — В тебе нет веры, — прозвучал приговор, и глаза Герды налились уже реальными слезами, — ты не смогла уверовать в собственные убеждения. Вечно сомневающийся не способен на поступок, ибо не способен принять его целиком и полностью. Кто же верит, будь он еретик или праведный, становится рыцарем своего дела, становится больше самого себя. — В-вот как?.. Да, пожалуй, ты прав… Скажи напоследок, святой отец… — Да. — Моя сестрёнка — Иззи — она была такой ещё маленькой, такой невинной… Её правда замучили. Она была вампиром, но её правда-правда замучили. Заставили страдать. Инквизитор молчал, ожидая окончание реплики. — Ведь… ведь она же была прощена? Она смогла найти упокоение после смерти? В тёплом и уютном месте, где более никто её не обидит? — Нет, — второй приговор, от которого сердце у Герды пропустило удар, — Вайхаршан забирает своих апостолов к себе в угодья, где им суждено стать пленниками дикой охоты. Но есть возможность, что с наступлением Воскресного дня Вайхаршан преклонится пред Иодором вновь и попросит брата о прощении. Тогда ж узники его Шеола обретут свободу и благоговение до конца вечности. Аминь. — Аминь, — кивнула вампирша и подставила шею. Через мгновение тьма устлала её взора уже навсегда.***
Делакруа вышел на пустующую площадь. Свет дня сменился на мрак вечерних сумерек. «Снова перемещения во времени», — размышлял маг, осторожно пересекая улицу. Эуклидус не заставил себя долго ждать и материализовался на почтительном расстоянии в предубеждении всякой атаки. Впрочем, и сам Делакруа не был сейчас настроен на кровавый бой, вместо того он приветливо улыбнулся и заискивающе заметил: — Клод, дружище, я полагаю, с нас хватит этого маскарада! — с этими словами он стянул с себя полисейский плащ и весело взглянул на ромбовидный шлем эуклидуса. Некоторое время висела тишина: по всей видимости, агент Эквока находился в раздумьях, но вскоре решился и снял шлем. На его плечи тут же спали длинные, спутанные волосы, пропитавшиеся потом. В небритом, искажённом от безумия лица в самом деле узнавался Клод Муне — университетский приятель и на какой-то промежуток соперник Делакура в магическом поприще. — Неужто уже прочухал? — речь Муне, тем не менее, продолжала ностальгически изобиловать просторечиями. — Я в тебе и не сомневался. Скажи лишь, до нашей встречи в Гештальте или уже после? — Много раннее моей неудачной экспедиции в гостиницу, — улыбка пропала из выражения Делакруа, — тебе стоит благодарить Сэм, что ты до сих пор жив. Признаться, ещё пятью днями тому назад я намеревался разрядить в тебя целую обойму, но, как видишь, нам обоим удалось избежать сего неприятного инцидента. — Вот оно как, — щерился Клод, — а я уж думал, ты изменился. Стал мягче, мать твою. Не-ет, всё тот же сукин сын. Кажешься элегантным и воспитанным, но в самой сердцевине хуже любого преступника — самый гадкий из людей, которых я знаю. И почему именно тебе так везло в жизни? — Умоляю, Клод, ты собрался предаваться сейчас пустым воспоминаниям? Позволю напомнить, но, право, у кого-то имелись некоторые планы на разговор интимного характера. Не зря же мы ушли подальше от битвы? — «Пустым воспоминаниям»? — раздражённо цокнул эуклидус и рассмеялся. — Разумеется! Ну разумеется! Для тебя вся моя жизнь — пустое, мать его, воспоминание! Сиин тебя подери, ублюдок. Я не верю, не верю, что ты изменился? Как ты сказал? Сэм меня спасла? С чего бы это? Что она такого тебе сказала, эта девка? — Я… — Делакруа вдруг запнулся, но вымолвил. — Я осознаю, что моё признание прозвучит голословно, однако у меня есть… некоторые чувства к ней… В конце концов рядом, мне кажется, я способен даже улыбаться. Всё как ты и сказал! — Я сказал? — Н-да! Да-да, ты говорил как-то, будто моя «хмурость — предмет отсутствия любви». Ныне же вынужден согласиться и признать за тобой правоту. Не уверен, будто моя любовь хоть сколько-то напоминает романтическую чепуху, которой страдают молодые люди, однако ж в одном я уверен — вместе с Сэм я способен испытывать радость и недоумение, смущение и печаль. Я словно чувствую себя человеком! Настоящим, живым. Клод внимательно рассматривал лицо друга и молчал. Через минуту или две он, наконец, держал ответ: — В таком случае очень жаль, прохиндей. Но здесь всё кончится… Делакруа не успел никак среагировать. Винить его не имело бы под собой смысла, ибо никто из магов не сумел предугадать подобную атаку. Чья-то рука прошла насквозь его грудь и вышла, пронзая лёгкие и ломая кости, с окровавленным комком сердца. Континуум заскрежетал, и на улице показался высокий мужчина с клочковатой бородой и мертвенными глазами. Он материализовался из другого времени или пространства — уже точно не сказать — во всяком ключе он появился без всякого на то сигнала, без какого-нибудь изменения в магии, что могло бы пускай и запоздало, но предупредить молодого агента. Лорд Фанштайн попытался вздохнуть, но кашлянул кровью, недоумённо разглядывая собственное сердце, покоящееся прямо перед ним на чьей-то ладони. Несчастный орган по инерции сделал ещё несколько ударов и заглох, а вместе с ним остекленели и глаза Делакруа. Струйка крови вытекла из губ и пеной закапала на мостовую. Тело налилось свинцовой тяжестью и пало наземь, раздавив под своим весом вытащенное сердце. Прежде чем вечный мрак охватил взор Делакруа, он увидал парящий куб архимага Парменидоса и вновь услышал предложение об отрицании физического тела. Он увидел далее себя, совсем юного и амбициозного, и услышал тот самый ответ: «Я отказываюсь!» «Каков глупец… — подумалось на смертном одре магу. — Согласись, я бы смог защитить Сэм… Каков глупец». — 氣[ци]! — Ихариус отдал короткую звуковую команду, и тело мёртвого агента задымилось, переходя с ног до головы, разлагаясь на несколько порядков скорее естественного процесса, покуда не остался один лишь прах. Мужчина посмотрел на испачканный рукав плаща, но менять ничего не стал. Бросив мимолётный взгляд на стоящего в молчании Клода, он изрёк: — Возрадуйся, Муне, твоё желание исполнилось.
