Here Today

Нью-Йорк, сентябрь 1981 года, кабинет Гилфорда, сеанс первый.

      

      — Мистер МакКартни, вы меня слышите?       Он его не слышал, а даже если и слышал, то крайне слабо. Последнее время Пол вообще никого не слышал. Даже умница Линда, его любимая жена, с которой он прожил уже больше десяти лет в браке, не могла до него достучаться. Горе давило на его душу, сжимало сердце, оглушало и мутило сознание. Сначала он несколько месяцев плакал, потом перестал есть, и его семья, ни с кем не советуясь, приняла решение нанять для него психоаналитика. Выбор пал на Джоя Гилфорда — точнее, он сам вызвался. Хоть и в узких кругах, но давно поползли слухи, что МакКартни совсем пал духом и забросил творчество. Вышеназванный психолог всю жизнь посвятил изучению памяти и интеллекта и их взаимосвязи с творчеством. Пол виделся ему идеальным предметом исследований. Он заверил его опечаленную жену, что сможет вернуть музыканта в большую игру и наладить его эмоциональное состояние в течение года. Нужно только приехать в Нью-Йорк. После короткого разговора сам подопытный посчитал, что именно творческий блок так привлёк внимание американского исследователя, а не его затянувшаяся депрессия. Особых надежд Пол не возлагал, тем не менее в начале сентября прибыл в указанный город и сейчас находился на первом сеансе. Его разместили на удобной кушетке и велели говорить о своих чувствах во всех подробностях. Но пациент упорно молчал и игнорировал вопросы.       — Простите, как вы меня назвали? — смиловался и подал голос МакКартни.       — Вам будет проще, если я буду называть вас Полом? Поймите меня правильно, чем дольше вы будете продолжать молчать, тем тяжелее мне будет лечить вас. Что мешает вам говорить сейчас? — голос психоаналитика отдавал беспокойством и нетерпением.       — Я… я просто не знаю, с чего начать, всё так сложно.       — Помните, о чём я говорил вам в самом начале, в Лондоне? Тяжелее всего признать, что ты нуждаешься в помощи и обратиться за ней, остальное не должно быть сложнее этого. Прошло почти полгода, Пол, пора пережить это и отпустить. Вы не можете скорбеть вечно. Так просто нельзя. Ваше эмоциональное состояние сейчас угрожает всей вашей дальнейшей жизни. Вы это понимаете? Вы понимаете, зачем мы здесь, Пол?       — Линда постоянно повторяет мне: «Это не может длиться вечно, Пол. Это неправильно. Мы все когда-нибудь умрём — нужно уметь жить дальше». Но вы просто не понимаете, не можете понять, что он был не просто моим другом, не чёртовым соавтором, не бывшим одноклубником, — он был частью моей жизни, очень важной её частью, ровно столько, сколько я себя помню, вы это понимаете?!       — Кричите, Пол, если это вам помогает, то кричите. Злиться, не понимать чего-то, не принимать — это нормально. Мы здесь, чтобы проработать вашу травму, Пол, чтобы сдвинуть вашу жизнь с мёртвой точки. Как давно вы что-то писали?       Он ожидал этого вопроса. За фасадом нравоучительных речей обязательно должен был последовать вопрос о творчестве. Куда без этого. Когда одна из самых влиятельных звёзд XX века перестаёт писать музыку, то как тут скрыть интерес?       — Я остановил запись альбома на следующий день после смерти Джона. Я не могу больше писать.       — Но вы же уже построили сольную карьеру, что останавливает вас сейчас? Почему вы так зависимы от мистера Леннона, когда его слово давно ничего не решает в вашем творчестве?       — Вы не понимаете. Это было соревнование, мы разошлись, потому что перестали понимать друг друга, но соревноваться и писать друг для друга мы не переставали никогда. Вы что-нибудь знаете про «How do you sleep?» или «Dear Friend»? Эти песни о нас, для нас, понимаете? Я общаюсь с ним через музыку, он общается через музыку со мной: так было всегда.       — Общались, Пол, так правильнее. Вы должны полностью принять его смерть, такие оговорки лишь указывают на вашу неспособность осознать этот факт. Думаю, вам стоит продолжить писать, это будет иметь определённый терапевтический эффект и как можно скорее вернёт вас к прошлой нормальной жизни. Если я правильно понял, то журналисты неверно истолковали вашу реакцию на смерть мистера Леннона?       При упоминании данного инцидента ему стало совсем неприятно. Злость тут же взыграла в голосе.       — Да, так часто бывает, когда тебя слушают те, кто не в силах понять!       — Так выскажитесь, Пол, так чтобы вас все поняли. Отправьте Джону прощальное письмо. Вы сами сказали, что общались с ним через музыку, завершите цикл. Что бы вы хотели сказать ему больше всего? Предположим, если бы он был здесь сейчас. Что бы стало для вас главным в этот момент? Постарайтесь быть максимально честны, Пол, это для вашего же блага.       Вопрос показался провокационным и отдавал какой-то журналистской бестактностью, но МакКартни ответил:       — Я думаю, я бы сказал, что действительно люблю его. Простите, любил.       — Можете не исправляться, в данном случае это допустимо, любовь не имеет срока давности. Что ж, я настоятельно рекомендую вам написать об этом, и начать стоит прямо сейчас, нет смысла откладывать в долгий ящик, — поверьте, от этого не станет легче. Время не ваш друг, Пол, оно — ваш враг. Чем дольше вы грустите, тем больше счастья теряете в настоящий момент. Ваш друг умер достаточно молодым, задумайтесь об этом, — разве это не должно мотивировать вас ценить жизнь ещё сильнее?       — Возможно, вы правы. Если бы только это было так легко…       — Мы будем работать над этим, Пол, я хочу помочь вам вернуться к нормальной жизни. Я верю в вас, мистер МакКартни. Жду вас на следующий сеанс в среду, а пока продолжайте осваиваться в Нью-Йорке, и помните, что я вам говорил на этот счёт: мы здесь, чтобы погрузить вас в травмирующее событие и выйти из него с высоко поднятой головой. Иногда, чтобы справиться, приходится смотреть боли и страхам прямо в лицо. Я исследовал память годами и могу сказать вам, что она может стать не только источником проблем, но и силы. Нужно только научиться правильно ею воспользоваться.       — Спасибо, мистер Гилфорд. Я приду, и надеюсь, что в следующий раз смогу быть более открытым. Мне тяжело, вы должны понимать это. Но я стараюсь.       Пожав друг другу руки, мужчины завершили первый сеанс. Для Пола этот разговор не стал панацеей от всего, не перекрыл боль прошедших месяцев, но прочертил вектор пути к исцелению. Музыка всегда занимала в его жизни особое место. Возможно, он действительно поспешил поставить на ней крест. Пусть слов для песни пока не было, но он будет искать: в людях и в себе, в мире и в жизни, в разговорах и молчании, в искусстве и обыденности, в памяти и реальности — везде, где сможет.              

*****

      

Дата не известна, место не определено.

      

      — Мистер Леннон, вы меня слышите?       — Слышу. Простите, как вы меня назвали?       — Мистером Ленноном.       — Но я не знаю такого человека. Осмелюсь предположить, что вы ошиблись.       — Я не могу ошибаться, вы совершенно точно тот, кем я вас назвал. Видите ли, Джон, я не могу говорить то, чего вы сами не знаете. Просто ваш мозг не может сопоставить вас в реальном времени с вами в прошлом и выдаёт ошибку, которая искажает вашу память и ваше самосознание.       — И кто же вы тогда такой, если всё это бред моего сознания?       — Я не говорил, что это бред вашего сознания, но мне сложно ответить на этот вопрос, потому что вы и сами не знаете ответа. Если воспринимать меня как вместилище вашей памяти, некий её абсолют, то я знаю о вас всё, но по законам этого места я не могу сообщать вам информацию, которую вы сами ещё не вспомнили. Общаясь со мной, вы в прямом смысле «копаетесь в памяти».       — Замечательно! Если следовать вашей логике, то как вы можете говорить о законах этого места, если я сам ничего не знаю об этом?       — Не всё так просто, как кажется. Я сказал, что вы можете так меня воспринимать, но я не утверждал, что это единственно верный путь. Истинная суть вещей куда глубже поверхностных суждений о них.       — Вы кого-то цитируете сейчас?       — Возможно. Я не знаю точно. Здесь ничто не имеет простой и однозначной логики, — привыкайте к этому, Джон.       — Хорошо, допустим. И что всё это значит?       — Что именно? Это место? Я уже отвечал на этот вопрос. Мне не известен точный ответ.       — Да нет же, чёрт с ним, с местом! Что вообще всё это значит? Эти вещи, например? Белые стены… Я ничего не понимаю.       — О, я здесь вам не помощник. Осмотритесь, потрогайте их, — может, что-нибудь вспомните, тогда спрашивайте. Я могу быть частью анализа, но не ждите от меня подсказок.       Монотонный голос замолк, и Леннон стал осматриваться. Он поднялся с пола, на котором очнулся около часа назад, и начал своё шествие по комнате. Её белые стены визуально расширяли пространство, скрывая точные размеры. Их стерильность вызывала приливы тоски, похожие на те, которые пробуждают больничные будни. Джон не любил больницы. Он вспомнил это сразу же. Он ещё не помнил самого себя, но уже знал, что не любит больницы. Сюр какой-то. Как только его глаза привыкли к слепящему белому, на контурах комнаты проступили скрытые предметы. На длинной настенной полке стояла всего одна статуэтка, изображающая музыкальный квартет. Трое его участников напоминали беззаботных счастливых мальчишек, занятых любимым делом, ещё один стоял немного поодаль и почему-то был без головы. Такой же безголовый тип красовался и на плакате. Джон долго и внимательно всматривался в лица музыкантов, но так и не смог предположить их имён. Оглядевшись по сторонам, он увидел, что музыка была явно не случайным выбором этой комнаты: в самом центре стоял белоснежный рояль, в углу притаились две гитары — акустика и бас, а на полу лежали палочки для барабанов. Помимо привычных инструментов, здесь имелся и ситар, который был совсем не к месту. Чем дольше Джон ходил по комнате, тем больше находил странностей. Предметы не поддавались какой-либо систематизации: детские игрушки никак не объясняли женские обручи для волос, а те, в свою очередь, ничем не дополняли странную мужскую шляпу и круглые очки. Рыжая шуба и вовсе вогнала его в ступор. Кто же он такой, чёрт возьми?! «Музыкант», раздалось в голове.       — Я пишу музыку, верно?       — Да, вы музыкант, мистер Леннон. Как хорошо, что вы это вспомнили, было бы неловко, если бы все эти инструменты остались без дела. Можете попробовать что-то сыграть.       — Но как?       — Просто попробуйте. Уверяю вас, чаще всего глаза боятся, а руки делают. Мышечная память — удивительная вещь.       Повинуясь этому странному голосу, с которым он решил просто мириться, он подошёл к роялю и действительно попробовал что-то сыграть. Сработало. Пальцы в привычном ритме залетали над клавишами — и полилась неизвестная мелодия. Как только это произошло, на стене с левой стороны от Джона появились большие панорамные окна, а за спиной — дверь. На улице — если предположить, что это была она — стоял ясный день: цвели кусты красной розы, и в голубых небесах порхали бабочки. Даль не просматривалась, но выходил до тошноты идеальный пейзаж. От неожиданности Леннон прекратил играть.       — А туда можно? Отсюда можно выйти?       — Забавно, что вы спрашиваете меня об этом только сейчас. Теоретически это возможно, но я бы вам настоятельно не советовал. Видите ли, Джон, этот мир устроен так, что все дороги в нём перепутаны. Если вы выйдете в эту дверь и покинете комнату, то я не гарантирую вам, что вы вернётесь. Меня с вами тоже не будет.       — И что я теряю?       — Помимо меня? Могу лишь предположить. Эта комната — как центр всего: покинув её, вы начнёте блуждать. Нет ничего плохого в скитаниях, если они имеют цель, некий смысл; но бездумное блуждание может быть весьма опасным. Я не исключаю, что когда-нибудь вы захотите выйти, но прошу вас: только тогда, когда вы будете чётко знать, зачем и куда. Каким бы запутанным ни был этот мир, дверь имеет самое прямое значение. Что вы для себя решили?       — Пока ничего, но я запомнил. И вы не знаете, что это была за мелодия?       — Понятия не имею. Но это очень талантливо, вы наверняка гений.       — Разбираетесь в музыке?       — Нет, в вас.       На это Джон уже ничего не ответил. Психанув, он вновь сел за рояль и, уже не волнуясь о том, что выйдет, продолжил играть. В тот день он так и не вспомнил, что от переизбытка эмоций даже не обратил внимание на отсутствие зеркал и любых отражающих поверхностей. Всё было либо матовым, либо прозрачным.       

*****

Нью-Йорк, сентябрь 1981 года, Центральный парк, озеро Манахатта.

      Выйдя с сеанса, Пол поспешил вернуться в отель. По рекомендации Гилфорда он заселился в «Плазу», в которой группа останавливалась во время своего первого посещения Нью-Йорка в 1964 году. Решение далось тяжело. В двадцати минутах ходьбы через Центральный парк, на который выходили окна отеля, находилась Дакота. Психолог утверждал, что, избегая встречи с триггерами, он лишь усугубляет травму. «Сначала вы откажетесь от прогулок вблизи места его гибели, после, постепенно расширяя эту зону, перестанете посещать весь Нью-Йорк». Он был прав. Ещё в Лондоне, сидя в самолёте, Пол ощущал невероятное по силе желание сойти с рейса и остаться дома.       Нью-Йорк для МакКартни представлялся личным врагом, чуть ли не самим убийцей, — так сильно он ненавидел этот город. Всё то восхищение, которое он произвёл на него в молодости, рассеялось без остатка. Ни одно место в мире не носило за собой столь тяжкой вины, — и, если бы оно было человеком, то Пол бы схватил его за грудки и долго тряс, пытаясь выбить ответ: «Какое такое право он имел забрать его и не вернуть?» Глупый Джон так любил его свободу, так лелеял его улочки, так восхвалял в своих песнях, что наверняка пришёл бы в ужас от той ярости, которую выплёскивал на город Пол. По сравнению с гниющим в тюрьме Чепменом Нью-Йорк казался избежавшим наказания. Какими бы иррациональными и бредовыми ни были чувства МакКартни к городу, он просто не мог изменить своего отношения. Сгори, уйди под воду, разрушься — всё было бы справедливее, чем его тихая размеренная жизнь!.. Словно и не жил здесь никакой Джон Леннон никогда.       Не имея сил на долгие прогулки, Пол предпочитал выходить из отеля в парк. Этот клочок зелени среди небоскрёбов помогал ему мыслями возвращаться на ферму в Сассекс. Именно здесь, стоя у озера Манахатта, он задумался о песне для Джона. Он хорошо осознавал, что это должно быть что-то особенное, идущее от самого сердца. Но, несмотря на переполнявшие его чувства, облачить их в слова оставалось невозможным. Живой Джон обычно вдохновлял его своими выходками, но сейчас в его распоряжении были только воспоминания. Десять последних лет украли у них так много, что даже этого было недостаточно. Поразмыслив ещё немного, МакКартни решил, что настало время прервать молчание и обсудить всё с теми, кто имел на это больше всего прав. Если он всё правильно помнил, то перед отъездом Линда сказала ему, что Джордж будет в Нью-Йорке, и просит о встрече. Тогда это не имело особого значения, но сейчас возможный разговор был первой нитью к десятилетию вдали от Джона. Нужно было вернуться в отель и спросить у жены, не оставлял ли Харрисон каких-либо контактов, наверняка был какой-нибудь номер для связи.