Here Today

Нью-Йорк, сентябрь 1981 года, отель «Плаза», номер МакКартни.

             — Алло, Джордж? Это Пол. Линда дала мне твой номер. Я в Нью-Йорке, звоню из «Плазы». Как насчёт встречи? Например, в Центральном парке завтра в полдень, идёт? Я думаю, нам есть о чём поговорить.       — Рад тебя слышать, Пол. Честно, не думал, что позвонишь. До меня доходили слухи… Разное, в общем. Я согласен, да. В полдень возле Манахатты.       — Отлично!       — И…       — Джордж?       — Ты… всегда можешь полагаться на меня. Я знаю, как тяжело тебе приходится сейчас. Мне нужно столько всего сказать тебе, Пол! Я действительно буду счастлив этой встрече. Спасибо. За шанс.       — Конечно. Мы же друзья, Джорджи, так? До завтра?       — До завтра.       

*****

Нью-Йорк, сентябрь 1981 года, Центральный парк, озеро Манахатта.

      

      Короткий разговор накануне не добавил МакКартни смелости. Он сидел на лавке возле озера, ждал друга и трясся от страха. «Столько воды утекло». Этот разговор должен был стать одним из самых тяжёлых в его жизни. Лавирование между неприятными темами было одной из его особых способностей, частенько спасающих на интервью и встречах. Сейчас всё иначе. Он сам шёл напролом, сам собирался затронуть опасную тему. Что можно было сказать человеку, который за последнее время преисполнился глубокой мудрости и чувствовал ложь и неискренность с полуслова? Только правду, к которой Пол был не готов. «Молчанье — золото». Сегодня он отдаст всё до цента.       — Прости, опоздал. Как ты, Пол?       Из-за спины появился Харрисон. Его взгляд выражал теплоту и сочувствие. Предательское желание отойти от задуманного тут же покинуло Пола. Он похлопал по сидению рядом с собой и, выдавив слабую улыбку, ответил:       — Здравствуй, Джорджи. Как я? Плохо, знаешь!.. Слухи не очень-то и врут, получается. Я перестал писать, плачу целыми днями, и вот теперь хожу к мозгоправу в надежде прийти в норму. Собственно, поэтому я в Нью-Йорке. Но я думаю, ты это знаешь, Линда говорила, ты был у нас незадолго до моего отъезда. Прости, я тогда, да и сейчас, в таком состоянии, что плохо соображаю, что происходит. Ты же и сам хотел увидеться, верно?       — Да, хотел. Но всё как-то… Так много всего, Пол, я и не знаю, с чего начать.       Вдруг повисло минутное молчание. Каждый знал, что разговор состоится и будет тяжёлым, но продолжал тянуть время. Первым тишину нарушил Джордж.       — Знаешь, я так и не знаю, что ты думаешь о нас… обо мне. Я ведь помогал ему с той песней. «How do you sleep?» — вышло жёстко и…       — Ох, Джордж, не нужно, столько времени прошло. Зачем ты…       — Нет, Пол! Я… Я ведь пытался остановить его, кинул ему тогда: «Хватит, Джон!», но сейчас мне кажется, что этого было чертовски мало. Всё это того не стоило, понимаешь? Столько времени, Пол! Мы потеряли столько времени… Упанаха — обида. Прощая, освобождаешь себя от её груза и прерываешь цикл воздаяния, который, в противном случае, увлекает в ловушку уродливой сансарической борьбы. Вся эта враждебность между нами забрала у нас столько возможного счастья! Почему никто из нас не смог быть умнее, почему мы не разорвали этот порочный круг раньше? Где было наше благоразумие? На что смотрели наши сердца? К чёрту деньги, — мы потеряли друг друга и даже не осознавали глубины этой потери, а теперь нас всего лишь трое, и утрата стала безвозвратной.       — Джордж… Я…       Слова застряли в глотке. Действительно, куда пропала вся их мудрость, куда исчезла вся теплота, с которой они смотрели друг на друга? Ответа не было. Волна обиды на самого себя поднялась из глубин разбитого горем сердца.       — Он называл вас эгоманьяками. Но сейчас мне кажется, что мы все ими были, не только вы с Джоном. Будь в ком-то из нас хоть капля истинной любви к ближнему, разве дошло бы до такого?       — Я могу лишь согласиться с тобой, Джордж. Где-то мы неминуемо ошиблись и слишком заблудились в самих себе, чтобы видеть что-то ещё.       — Я часто мотаю в голове последние десять лет. Распад, запись «Instant Karma», работа со Спектором, сольный альбом, треклятая песенка для тебя — я даже сначала радовался, что не на твоём месте — всё это было таким стремительным, а в действительности — десятилетие. Я ведь тоже недолюбливал Оно, знаешь? Она запретила Джону выступать одному на моём благотворительном рок-концерте, а её я не приглашал и не собирался, в итоге мы все так разругались, что тот умчался в аэропорт и сел в первый попавшийся самолёт. Его занесло аж в Париж.       На слове «Париж» сердце МакКартни ёкнуло. В голове всплыли дни, проведённые там с Джоном. Такие далёкие, но не забытые дни. Незабвенные. Джордж продолжил:       — Оно как-то попросила записать поздравление для Джона, и мы выпустили его с Ринго на третьем диске моего альбома «All Things Must Pass». Я так и не знаю, прослушал ли он его. Ему нравилась пластинка, даже больше твоей первой, — хотя, мне кажется, это он из вредности. Тебя он всегда ценил больше нас, Пол. Мои навыки игры он оценивал как хорошие, но всё равно сказал, что в любом случае предпочёл бы как гитариста себя. Чудо, что мы всё ещё играли что-то вместе.       — Брось. Он всех ценил — просто по-своему. С Джоном всегда было сложно, не только близким, — практически всем людям. Его забота граничила с полнейшим безразличием. Иногда мне казалось, что я ему вовсе не нужен, а порой было совсем наоборот. Здесь сложно отыскать истину.       — Он хотел мне помочь с концертом в «Мэдисон Сквер Гарден», так искренне, а я разозлился, что он не подписал в тот день расторжение, и отозвал приглашение. А ведь он был готов переступить через свою резкую боязнь выступлений. Как всё глупо порой бывает.       — Он умел приходить на помощь, даже когда его не просили. В этом весь Джон.       Наступила пауза. Каждый задумался о своём.       — Джордж, он так и не взял трубку? После скандала из-за книги.       — Да, так и не взял… Это висит грузом на моём сердце. Ты счастливчик, Пол. Тебе чертовски повезло успеть всё уладить, пока он был жив. Видимо, с моей кармой что-то не так, раз мне такая возможность не предоставилась.       — Мне очень жаль. Глупая ссора. Джон, как всегда, был неоправданно резок, а после сам поверил в свою глупость. Думаю, вы бы объяснились через время, и всё бы сложилось, — но увы. Не могу просить тебя не думать об этом, но постарайся как-то иначе переосмыслить произошедшее. У Будды ведь есть что-то на такой случай?       — Да, да… я смотрел.       Воспользовавшись секундной тишиной, МакКартни тяжело вздохнул и набрался смелости для самого важного вопроса.       — Джордж, а что он говорил обо мне в последние годы? Наедине с тобой, например? Мы хоть и общались, но меня не покидало чувство, что что-то оставалось за кадром этих бесед.       — Я не знаю, что сказать тебе, Пол. До всей этой истории с книгой мы виделись хоть и нередко, но чаще всего говорили о каких-то пустяках. Он вообще был немногословен, — проще было узнать, как Йоко и Шон, нежели он сам. Вопросов задавал мало. Всё было в его глазах. Мне казалось, он отчаянно хочет чем-то поделиться со мной, но не может. Что касается тебя... Однажды, ближе к концу разговора, он вдруг спросил: «Как там Макка, Джорджи?». В нашу с тобой последнюю встречу ты был чем-то раздосадован, о чём я ему и сообщил. И знаешь что? Он расхохотался, так заливисто, словно я рассказал ему свою лучшую шутку. Джон всегда был таким — немного сумасшедшим, всегда слегка не в себе, но тут я был ошеломлён его реакцией. Что могло его так развеселить? Я бы, наверное, так и не понял этой истерики, но, отсмеявшись, он стал непривычно серьёзным и сказал мне: «Это нехорошо, Джо. Я бы мог, как истинный джентльмен, отправить нашей принцессе цветы для настроения, но мы не общаемся, знаешь? Кому-то стоит сделать это». Прозвучало как намёк. Я вдруг вспомнил тот день в студии, когда мы работали над нашим последним альбомом и не могли записать песню. Все нервничали, твой вокал срывался, Джон опаздывал. Помню, он пришёл весь в белом и с розой в зубах для тебя. Мы так долго хохотали тогда, что от радости записали всё со следующего дубля. Я никогда не понимал вас до конца, но мне кажется, что он действительно дорожил тобой, Пол. Даже когда вы ссорились и всё было на грани распада, он всё ещё любил тебя. Прости, больше я ничего важного тебе не скажу. Я всегда был слишком далёк от вашей Вселенной, чтобы сейчас говорить об этом. Пол внимательно выслушал его. Сначала он даже примерно не мог вспомнить тот день, — последние месяцы в студии запомнились ему чередой скандалов, холодностью и стеной непонимания. Ещё он помнил жгучую ревность, которую питала к нему Йоко, вечно замкнутая на самой себе, сидящая где-то в углу или у ног Леннона и пожирающая его глазами ведьма. Он силился вспомнить хотя бы мгновение из рассказа Джорджа — и его осенило.       «В студии на Эбби Роуд творился настоящий апокалипсис: Ринго вдруг начал мазать по барабанам, постоянно роняя палочки, у Джорджа сводило пальцы, мешая зажимать нужные аккорды, Пол не мог совладать с голосом, попадая мимо нот, а Джон уже час как опаздывал, зля всех. Сегодня МакКартни чувствовал себя особенно уязвимым; все знали, что это их последний альбом, но никто в это до конца не верил, а сейчас даже атмосфера вокруг намекала ему на неизбежность грядущего. Джон опять саботировал запись. Можно было даже не гадать, что позже он, конечно, явится, двери распахнутся, и он вальяжно в чёрном безвкусном одеянии, со скучающим выражением лица, вплывёт в студию под руку со своей японкой. Разочарованию не было предела. Пол остро ощущал крах всех своих надежд, — даже немереная популярность, по неизвестным ему самому причинам, совсем не грела душу. Раньше его самый близкий друг, дорогой соавтор влетал счастливым на студию раньше всех остальных и сразу же принимался творить новые шедевры. Он имел странную писательскую привычку бубнить себе под нос или посмеиваться, когда что-то придумывал. Как же Пол любил заходить в комнату под этот тихий хрипловатый смех... К чёрту, — ещё немного, и он готов был разбить гитару о стену и бежать отсюда сломя голову. Куда глаза глядят, лишь бы его не видеть.       Размышления прервал тихий стук в дверь. В студии не было чужих, а все свои входили без предупреждения. Почему-то никто не двигался с места и не решался открыть. Стук повторялся вновь и вновь, пока дёрганый МакКартни не пошёл проверить, в чём там дело. За дверями обнаружился Джон, сменивший чёрные тряпки на белый костюм и внушавший собой настоящее восхищение. Одну руку он спрятал, а другой тут же схватил Пола и отвёл в центр комнаты. Там, упав перед ним на одно колено, он выудил из-за спины длинную красную розу, зажал её зубами между губ и театрально раскинул руки в стороны. Занавес. Все замерли. Макка стоял как громом поражённый. Леннон, улыбаясь одними глазами, резал его без ножа. Не имея даже шанса отойти от шока, Пол медленно, словно не веря своим глазам, протянул руку к розе, случайно коснулся щеки Джона, вздрогнул всем телом и покраснел. Тот, знатно развеселённый ситуацией, переместил розу в руку и осторожно вложил в ладонь едва живого МакКартни.       — Теперь ты счастлив, принцесса? — игривым голосом спросил Джон, всё ещё стоя на одном колене.       Всё, что тот смог выдать в ответ, напоминало нечленораздельные звуки вперемешку со вздохами, но кульминацией произошедшего стал жест рукой: от переизбытка нахлынувших чувств Пол прикрыл свои губы ладонью. Комната разорвалась звонким мальчишеским смехом. Ринго вдруг начал выстукивать марш Мендельсона, к которому тут же присоединился Джордж, также не сумевший отойти от увиденного. Вконец развеселившись, Джон начал напевать «She Said Yes» — шуточную песню, которую они хотели добавить в свой первый альбом. Один Пол никак не мог выйти из ступора. Впервые за эти месяцы он был счастлив. У него словно был день рождения, и главным подарком стал Леннон, весельчак Леннон, каким он был до Йоко. Закружённый Джоном в танце, Макка так и не заметил, как по его щеке потекла слеза. Время уходило безвозвратно, а конец был предначертан. Какая жестокая иллюзия счастья посреди катастрофы».       Воспоминание растаяло, словно его и не было. С озера дул холодный ветер, но Пол холода не чувствовал. Даже не заметив, как истинно по-английски ушёл Харрисон, он запахнул пальто и записал в блокнот две первых строчки будущей песни:

And if I say I really knew you well What would your answer be.

      

*****

Нью-Йорк, сентябрь 1981 года, отель «Плаза», номер МакКартни.

      

      После разговора с Джорджем Пол вернулся в отель, где его ждало срочное извещение. Некий адвокат, мистер Джеймс А. Локк, просил его, сэра Джеймса Пола МакКартни, в кратчайший срок явиться в контору для оглашения приватной части завещания мистера Джона Уинстона Оно Леннона. По крайней мере, так гласило краткое письмо, переданное ему швейцаром. То, что у Джона было завещание и он имел к нему какое-то отношение, было для Пола настоящим шоком. Не желая откладывать дела в долгий ящик, он поспешил на встречу.              

*****

Нью-Йорк, сентябрь 1981 года, Манхэттен, офис конторы Локка.

             Контора оказалась неподалёку на Манхэттене. Как только Пол переступил порог, к нему тут же подошла симпатичная секретарша, сообщила, что его приход не стал неожиданностью, и предложила подождать мистера Локка в приёмной с чашечкой ароматного чая. Приятно удивлённый подобным сервисом, Пол принялся ожидать своей очереди.       По истечении сорока минут всё та же миловидная блондинка проводила его в кабинет загадочного адвоката. Джеймс А. Локк оказался пухлым невысоким мужчиной средних лет с начинающейся сединой и парой залысин. Его вид не внушал Полу доверия, отдавая карикатурностью и заставляя насторожиться. Но, вопреки первому впечатлению, мужчина поздоровался с ним весьма вежливым и спокойным тоном, попутно извинившись за возникшую спешку и долгое ожидание.       — Мистер МакКартни, я понимаю: у вас много вопросов, и уверяю, что на большинство из них я дам ответ, но для начала хотелось бы узнать, что вам известно о предмете нашего дальнейшего разговора?       — Если вы о завещании, то мне ничего не известно. Мы с Джоном общались крайне мало и, более чем уверен, — вы знаете о наших с ним разногласиях, хотя бы из газет. К сожалению, многие из них так и не были преодолены.       — Тогда я построю наш диалог так. Несколько лет назад мистер Леннон стал моим клиентом, и среди прочих дел составил завещание. О нём, как вы понимаете, и пойдёт речь. Данный документ был оглашён через 15 дней после его смерти в присутствии указанных наследников, но, помимо основной части, мистер Леннон пожелал составить специальную, которая оглашалась бы мной только при вашем личном присутствии в приватном разговоре. Обычно мы так не делаем, но, как говорится, у богатых свои причуды. В течение долгого времени я не имел возможности связаться с вами, мистер МакКартни, но, к счастью, вы приехали как раз к сроку вступления в наследство. Итак, отныне вам принадлежит имущество мистера Леннона на Манхэттене, а именно —двухкомнатная квартира в жилищном комплексе Саутгейт и магазин виниловых пластинок по тому же адресу. Итак, какие-нибудь вопросы?       — А что миссис Оно думает об этом?       — Я понимаю — вы бы хотели больше ясности: почему это и именно вам, но я лишь исполняю последнюю волю моего ныне покойного клиента, и о мотивах его решений знать не могу. Лезть в личные дела не является этически приемлемым в моей работе. Как я вам уже сказал, данная часть завещания ни в чьём более присутствии не оглашалась, так что госпожа Йоко Оно ничего об этом не знает. Что касается передаваемого вам имущества, то при нашей последней встрече она меня ни о чём не спрашивала, что позволяет сделать определённые выводы. Вас интересует что-то ещё?       — Ваш ответ был исчерпывающим. Что я должен сделать, чтобы вступить в наследство?       — Ключи от квартиры и магазина я выдам вам прямо сейчас. Всеми необходимыми бумагами, если позволите, за согласованную плату займётся наша контора. В силу вашего статуса оказывать вам услуги я буду лично. Вы не имеете ничего против? Если вас что-то смущает в моём предложении, то я готов это обсудить прямо сейчас, только огласите свои условия.       — Нет, ваше предложение вполне приемлемо. Несмотря на то, что родственники моей жены юристы, у меня нет никакого желания втягивать их в это, раз изначально в вопросе данной квартиры были задействованы вы. Не думаю, что кто-то другой будет более компетентен при вашем объёме знаний о положении дел с имуществом Джона, накопленных за годы вашего с ним сотрудничества.       — Вы сделали абсолютно верные выводы. Тогда, если вопросов больше нет, вот ваши ключи. Заполните у секретаря некоторые специальные документы, и я жду вас через месяц.       — Как я могу с вами связаться в случае чего?       — Мои контакты вам тоже выдадут. Добро пожаловать в Нью-Йорк, мистер МакКартни, рад нашему знакомству и надеюсь на полное взаимопонимание. Хочу заверить вас, что все ваши тайны в надёжных руках с гарантией полной анонимности.       — Спасибо, надеюсь на это. Хорошего дня, мистер Локк.       Вот так за несколько часов Пол обзавёлся недвижимостью в Нью-Йорке и личным адвокатом. Могло показаться, что, в пример своему лучшему другу, он тоже решил сменить привычное место жительства на другой континент. Но, по правде говоря, от него тут мало что зависело. Выданные Локком ключи приятно отяжеляли карман.              

*****

Нью-Йорк, сентябрь 1981 года, Манхэттен, Саутгейт, квартира Джона.

      Тайная квартира Джона оказалась особым местом. Планировка напоминала перевёрнутую букву L, образуя прямой угол на пересечении двух её частей. Только переступив порог, Пол наткнулся на длинный узковатый коридор, больше напоминавший часть картинной галереи с большими полотнами по правую сторону и несколькими маленькими с левой. Показавшиеся ему незнакомыми портреты при близком рассмотрении оказались изображениями всех четырёх битлов в стиле поп-арта. Это стало трогательным сюрпризом для МакКартни: приятно было думать, что Леннон открещивался от The Beatles только на публику, а в глубине души всё ещё любил их и тосковал. Повесив пальто на вешалку и оставив чемодан у входа, Пол прошёл в прямую комнату и оказался в небольшой спальне с телевизором напротив кровати, небольшой тумбочкой и шкафом для одежды. У одной из стен стояла гитара. Несмотря на количество габаритных предметов, комната всё ещё казалась пустой и необжитой. Внутри обнаружилась дверь в большую ванную с туалетом, раковиной и огромной чашей для купания. На первый взгляд Полу даже показалось, что при желании он мог бы здесь плавать. Отсюда вели ещё две двери: одна, по всей видимости, выходила в вышеупомянутый коридор, а другая вела в комнату побольше. Это была вторая спальня, по размерам походившая на гостиную, но включавшая в себя всего две значимые вещи: белоснежный рояль и большую кровать на два с половиной спальных места. Почему-то он сразу решил, что здесь Джон проводил большую часть времени. Стоящий прямо на полу виниловый проигрыватель и неаккуратная стопка дисков косвенно подтверждали его мысли. Но истинной жемчужиной этой комнаты был огромный, вгоняющий в ностальгию, плакат с их группой. Улыбки замерших на нём друзей подбадривали Пола. Обследовав оставшуюся часть квартиры, он также выяснил, что справа от маленькой спальни есть кухня и небольшая кладовая прямо напротив. Завершал эту картину большой балкон, тянувшийся по периметру всех комнат. Единственное место, откуда нельзя было попасть на балкон, была ванная, так как она не предусматривала больших панорамных окон с дверьми, как в других комнатах, ограничиваясь небольшими оконцами под потолком. Но, тем не менее, Полу очень нравилось, что, допустим, из кухни можно было прогуляться прямо в спальню с роялем, минуя надобность прерывать отдых на свежем воздухе. Роскошный вид на Ист-Ривер особенно располагал к такому времяпрепровождению. Именно здесь, задумавшись над жизнью, МакКартни обнаружил конверт с короткой подписью «Полу». Трясущимися от волнения руками он достал сложенный вдвое лист и, с трудом сохраняя твёрдость в ногах, начал читать.       «Дорогой Пол,       Никогда не хотел писать этого письма, но за свои принятые решения нужно научиться нести ответственность. У тебя с этим проблем никогда не было. Вот, беру хороший пример.       Если ничего не поменялось, то ты нашёл его на столе моей секретной квартиры в Нью-Йорке. С приездом. Прости, что повод печальный. Я уверен, что нет ни одной причины и возможности прочесть это письмо при моей жизни, а значит, со мной всё кончено. Поверь мне, даже писать это страшно. Знать не хочу, где я так прокололся, так что перейдём сразу к делу. Надеюсь, мой план удался, и об этом месте знаешь лишь ты и мой адвокат. Только не делай такого шокированного лица, да, я давно решил, что хочу завещать эту квартиру и магазинчик тебе. Про него всё расскажет старик Роберто, не увольняй его и не прогоняй, там долгая история, но я уверен, что ты всё поймёшь, а про моё скромное жилище я тебе и сам расскажу. Вспомни «потерянный уикенд», странные были времена, да? Какое-то количество дней я буквально не просыхал, и у меня развилась паранойя. Я решил, что мне нужно убежище, что-то вроде места, где можно будет зависать в случае чего. Поздравляю, ты у цели. Как видишь, здесь мало обжито, и в основном оно походит на студию: просторные комнаты с минимумом мебели, и инструменты повсюду. Одним словом — всё, что может понадобиться музыканту, который на пару дней хочет скрыться от мира. Живи здесь, наведи уют и расслабься, теперь это тайное место твоё. Советую сохранить его секретность, когда-нибудь ты это точно оценишь, обещаю. Когда я помирился с Йоко, то практически не бывал здесь, но, размышляя о его судьбе, не нашёл варианта лучше, чем ты. Пойми, Пол, она бы взбесилась, да и не нужно оно ей: продала бы — и забыла, а я почему-то так не хочу. Ты точно не продашь, просто не сможешь, слишком сентиментален для этого, так что я спокоен. Короче, не думай слишком много, просто прими мой дар и создай здесь что-нибудь великое, как только ты умеешь.       P.S. Я почти ничего не сказал о магазине, но на всякий случай: он твой, понял? Просто позаботься о нём, не нужно усложнять и пытаться что-то там обсудить с Йоко. Она ничего не знает, и лучше, чтобы так и оставалось. Считай, последняя просьба. Выполни.       P.P.S. Возможно, ошибаюсь, но где-то есть ещё письма. Не спрашивай. Хотелось — я и писал. Не ищи их специально, пусть всё идёт своим чередом. Не грусти, Макка. Грусть не возвращает мёртвых, ты же знаешь».       На следующий день Пол должен был посетить очередной сеанс терапии с Гилфордом, позвонить Линде и поделиться новостями, а самое главное — его ждал визит в загадочный магазинчик к Роберто, который вместе с квартирой переходил в его собственность. Но на сегодня эмоций и новостей было достаточно. Произведённый этим письмом эффект едва ли можно было сравнить с любым другим. Пола переполняла такая смесь чувств, что они не только не вязались воедино, но и прямо противоречили друг другу. Радость сменялась грустью и тоской, восторг граничил с гневом и отчаянием — всё внутри дрожало и замирало от случившегося. Всего за несколько минут таких переживаний он так устал и ослаб, что воли хватило лишь оставить письмо на кухонном столе, занести чемодан с вещами в маленькую спальню, а самому раздеться, умыть лицо и забыться глубоким сном в комнате с роялем. На все эти действия ушло не больше десяти минут.