Here Today

***

Нью-Йорк, сентябрь 1981 года,

Манхэттен, Саутгейт, магазин «У Леннона»

            ***       С утра Пол проснулся и первым делом отругал себя за не разобранный с вечера чемодан и пустой холодильник, последнее особо печалило на фоне сильного чувства голода. Времени на исправление ситуации было катастрофически мало. Он хотел успеть посетить загадочный магазин ещё до послеобеденного сеанса терапии, но, судя по часам, уже не справлялся. Завтраком и глажкой одежды пришлось окончательно пожертвовать.       Несмотря на то, что о нужном месте Пол знал только адрес и имя временного владельца, проблем с его поисками не оказалось. Буквально за соседним домом на первом этаже 9 корпуса жилищного комплекса Саутгейт, в котором проживал теперь и сам МакКартни, располагался средних размеров магазин с виниловыми пластинками. Большая красно-белая вывеска гласила: «У Леннона». Улыбнувшись про себя такому названию, Пол зашёл внутрь.       — Ох, мистер МакКартни, а я вас уж заждался, думал, и не приедете вовсе! Какое счастье, что вы всё же к нам добрались! Как вам Нью-Йорк? Вам нравится город? До чего же мистер Леннон его любил! Вы бы только знали! — и был тут же узнан весёлым стариком яркой итальянской наружности.       Роберто — по всей видимости, это был он — смотрел на него во все глаза, радушно улыбался и ждал ответов на свои многочисленные вопросы, а сам Пол пребывал в растерянности. По правде сказать, он отчего-то ожидал угрюмого и молчаливого человека, нисколько не радующегося его приходу, — так что теперь диссонанс с реальностью вызвал в нём лёгкий шок. Взяв себя в руки, он попытался ответить:       — Ох, да, нравится, если бы только… А почему «У Леннона»? — вот так сразу и в лоб, ничего глупее спросить было нельзя, но ответ его удивил.       — Будь вы самим мистером Ленноном, я бы ответил вам то же, что и ему семь лет назад. Помнится, тогда ваш друг зашёл в мой магазин с тем же вопросом, только он был не озадачен, а скорей зол. Произнесённый им, этот вопрос веял таким возмущением, что я не сдержался от грубости и тут же обозвал его напыщенным и самовлюблённым идиотом, который считает себя единственным в мире человеком с такой фамилией. И знаете что? Я ожидал, что он ещё больше разозлится, но он рассмеялся. Вдруг сделавшись таким простым и обычным человеком, он начал буквально заливаться смехом. После он собрался и принёс извинения. Дабы как-то скрасить ситуацию, я рассказал ему историю моего магазинчика и так заинтересовавшего его названия. Слушайте же, мистер МакКартни, то же самое я говорил Джону.       Тут старик взял паузу и пошёл вглубь магазина за какой-то книжкой, на поверку оказавшуюся альбомом. Видимо, рассказ требовал иллюстраций, а Пол не собирался его в этом ограничивать. История его крайне заинтриговала.       — Здесь на фотографии вы можете видеть моего друга — Льюиса Джеймса Леннона. Да-да, этот человек в военной форме и есть тот, кому это место обязано своим названием. Мы подружились с ним многие годы назад. До войны он жил в Чикаго и играл джаз в одном из баров города, а после переехал пытать удачу в Нью-Йорк, где мы и познакомились. Льюис был сиротой и, к сожалению, его страсть к музыке не могла его прокормить. Он бросил мечту стать прославленным джазменом и пошёл в армию, там платили неплохие деньги. После, став старше и скопив капитал, он предложил мне открыть магазин пластинок. Моё тогда уже больное сердце не позволяло мне много работать на тяжёлых производствах, и он сделал меня управляющим, а сам занимался поиском товара. Он не хотел превращать это место в обитель дурного вкуса, его интересовали эксклюзивные вещи, всевозможные лимитированные издания и коллекционные пластинки. Громкого имени мы не сколотили, но у нас всегда были преданные покупатели и просто ценители хорошей музыки, приходящие послушать что-нибудь внутри. К сожалению, за пару лет до моей встречи с Джоном Льюис погиб под колёсами пьяного водителя, и мы лишились всех денег. Я собирался закрыть магазинчик, но судьба в лице вашего друга решила иначе. Он предложил выкупить долю бизнеса Льюиса и заняться его частью работы при условии, что я продолжу заниматься своей и не стану афишировать его участие. Так мы и поступили. Я хочу, чтоб вы знали: мистер Леннон не просто дал нашему делу второй шанс, но и вдохнул новую жизнь. Он был прекрасным человеком. Я сочувствую вашей утрате.       Дослушав историю до конца, Пол поймал себя на мысли, что уже не воспринимает этого человека как чужого, и даже не думает о том, чтобы выгнать его.       — И я вашей. Вы потеряли друга, я потерял друга — думаю, что в память о них мы не станем ничего менять. Я предлагаю вам работать так же, как вы работали с Джоном: я займусь пластинками и финансами, а вы продолжите обслуживать покупателей и наводить здесь уют. Мне кажется, я понимаю, почему он помог вам. Это место создавалось с любовью, это чувствуется. Я немного просмотрел лежащие на столе пластинки, и это уже очень интересно, — вы не лукавили, когда говорили, что Льюис искал особенные вещи: две из них уже нигде не достать.       — Спасибо, мистер МакКартни. Я боялся, что вы окажетесь плохим человеком и примете более расчётливое решение, но вы именно такой, каким вас всегда описывал мистер Леннон: добрый, мягкий и понимающий человек. Ох, я совсем забыл! Он же просил передать вам письмо и пластинку, если вы зайдёте. Не подумайте, никто не ожидал, что так всё сложится, но Джон верил, что судьба, как и его, может занести вас сюда когда-нибудь, и решил оставить послание на такой случай. Сейчас, подождите секунду.       Пока Роберто искал озвученные вещи в комнате за торговым залом магазина, Пол решил осмотреться подробней. Дизайн комнаты и правда был необычным. Стены были выкрашены в красный цвет, а пространство было организовано таким образом, что по правую руку и на дальней стене располагались большие лакированные полки с пластинками, а слева, прямо у панорамного окна, был белоснежный рояль — такой же, как у Джона дома, и стоял он на небольшой возвышенности, имитирующей мини-сцену. Те участки стен, где не было полок, были завешены рамками с чёрно-белыми фотографиями Нью-Йорка разных лет и парой декоративных винилов. Но центровой фигурой интерьера был далеко не рояль, а стол с проигрывателем и разложенными дисками, — как понял Пол, периодически здесь что-то играло, словно зазывая посетителей хорошей музыкой. За этим же столом, судя по всему, располагалось рабочее место Роберто, который как раз вернулся в зал.       — Вот, держите, здесь всё, что было вверено вам отдать.       МакКартни взял в руки подозрительно напоминающую их «Белый альбом» пластинку и небольшой конверт — на обоих значилось короткое «Полу», и он испытал дежавю. Боясь вновь не сдержать эмоций и ослабнуть, Пол сел.       «Дорогой Пол,       Поли… Я пишу тебе это письмо, и сам не знаю почему. Дойдёт ли оно до своего адресата? Может случиться, что я вовсе про него забуду и оно будет пылиться где-то, забытое мною в серванте. Может, оно и к лучшему? Я забывал множество вещей в своей жизни. Но как жаль, что я не могу забыть, как поступил с тобой и нашей дружбой… Господи, мне так жаль, что всё так вышло! На дворе 78-й год, я пишу тебе это письмо, потому что я всё тот же эгоист, всё тот же Джон Леннон, который делает то, что ему захочется и когда захочется, не спрашивая на то никаких разрешений. Я боюсь, Пол, меня одолевает страшная тревога, что я могу не успеть сказать тебе… так много сказать тебе. Чёрт побери, все эти звонки, все эти мимолётные встречи — это всё не то, это всё не подходит для этих слов! Для этих странных, невозможных и рождённых в страшных муках слов, которые я так хочу сказать тебе. Но сначала пообещай мне, что если ты читаешь это и я ещё есть где-то в этом мире, то ты не станешь читать дальше и придёшь ко мне, кинешь мне это письмо в лицо и потребуешь ответов. Дай мне шанс поступить правильно. А если… ты понимаешь… то мы продолжим этот разговор здесь. Прости, Поли, что я не оставляю тебе права ничего не знать: ведь если меня нет, и ничего уже не исправишь, то тебе будет очень больно, но мне… мне больно сейчас, и я хочу поделиться этим с тобой. Вся моя музыка последнее время, если честно, — сплошная сублимация этой боли, многолетняя, набившая оскомину сублимация. Порой мне кажется, что я тону на нашей жёлтой субмарине и молю о помощи, а меня никто не слышит. Ты послушаешь, Пол?       Прости, прости меня за сумбур. Я не хочу окунаться в воспоминания, я хочу поговорить с тобой о будущем. Тяжело на самом деле, учитывая, что я не знаю, в каком году к тебе попадёт моё письмо; но если все мои бредни совпадут с реальностью, то это будет очень забавно, да? Будем отталкиваться от двух вариантов развития событий: если я здесь, и если меня нет. В первом случае я бы очень хотел вновь писать с тобой. Я всегда был так счастлив, когда мы садились друг перед другом, смотрели друг другу в глаза и писали строчку за строчкой. То, как мы плели ноты, было похоже на волшебство. Чёрт, Пол, мы были волшебниками! Я готов поспорить, но эта музыка переживёт нас! Мы писали и понимали друг друга с полуслова, я хочу вновь испытать это. Ещё… мне бы хотелось презентовать тебе Нью-Йорк — мне кажется, вы бы смогли подружиться с этим городом так, как мы дружили с Парижем. Ты же помнишь Париж? Я бы хотел вновь поехать с тобой в поездку куда-нибудь, скупить тебе все твои любимые коктейли и сладости. Да, ты теперь богат и всё это можешь позволить себе сам, но я всё ещё хочу сделать это для тебя, как тогда, много лет назад во Франции. Ты нужен мне, Пол, ты чертовски нужен мне. Глупо было считать, что я смогу без тебя. Глупо было надеяться, что, кроме музыки и Йоко, мне больше ничего не нужно. Мы так по-детски хотели доказать что-то друг другу, отделиться, стать самостоятельными, но сейчас я всё чаще стал думать о тех нерождённых песнях, которые загубили наши споры. Плоды нашего совместного творчества навсегда останутся для меня самыми драгоценными, так и запомни, Пол. А теперь, если что-то пошло не так, и меня нет. Позаботься о Шоне, хорошо? Нет, я не о том, что Йоко не справится, просто не знаю… Сходи на его первый концерт, дай пару мужских советов, если понадобится, — в общем, будь рядом, если я не смогу. Кому я ещё могу это доверить? Ему всего три года, а он уже такой чудесный, Пол, такой невероятный, что мне не верится, что он мой. И спасибо, что не забываешь о Джуде. Я так мало дал ему, что он вполне может называть отцом тебя, — ты заслужил куда больше моего, дядя Макка. Кстати, ты заметил, во что превратились мои альбомы? Сплошная чушь о любви! А раньше я ругал за неё тебя, — теперь даже как-то не с руки, будет нечестно. О любви… Подружись с Йоко, Пол, я прошу тебя. Она может многое тебе рассказать. Она знает о нас так много, что иногда это меня даже пугает. Прости болтливого Джонни. Но она верная хранительница тайн, не бойся. Да и зачем вдове кидать тень на себя всякими историями из жизни непутёвого мужа? В любом случае есть то, что тебе стоит услышать, пусть даже и из её уст. Попробуй поверить ей, как когда-то верил мне. Напоследок не могу не удариться в философию. На днях ко мне пришёл парень, ещё совсем юный, а уже писатель, он хотел написать книгу обо мне. Он просил меня разрешить писать от первого лица, некая концепция сеансов моей психотерапии. Это было так странно, Пол. Я при жизни живая легенда, но отчего это заставляет меня чувствовать себя только хуже? Иногда я так скучаю по временам, когда слова «Джон Леннон» были просто именем и фамилией обычного парня из Ливерпуля. Он был счастливчиком, потому что мог столько себе позволить, чего не может сейчас, и совсем не ценил это. Быть знаменитым тяжело, не знаю, как ты справляешься с этим, но я порой чувствую себя невыносимо. Птица в золотой клетке, Пол — вот во что я превратился. Я скорблю о своей свободе, но ещё больше я скорблю о тебе, ты одна из моих главных потерь, Пол МакКартни. Есть столько всего, что я ещё бы хотел сказать тебе, но на дворе уже вечер и, признаться, я пишу это письмо с самого утра. Мне тяжело даётся каждое слово. Если бы мы вели этот разговор вживую, то я прятал бы взгляд. Зеркала моей души всегда были болтливей даже моего языка. Надеюсь, во всём этом хаосе ты смог прочесть главное между строк. Я так надеюсь на это.       P.S. Вчера в парке ко мне подошла девочка и спросила, почему на моём значке написано, что я люблю Пола, и я ответил ей: «Потому что я люблю Пола». Думаю, повторяться нет смысла.       P.S.S. Меньше проводи времени на земляничных полях, вечная скорбь не облегчит твоей ноши. Прости, прости за всё».       Он отпустил письмо и машинально схватился за пластинку, на её обороте всё тем же почерком было выведено ещё несколько строк:       «Я записал тут кое-что для тебя. Думаю, ты мог бы что-то сделать с этими песнями, что-то добавить. Мне они кажутся слегка сухими, я не знаю, как лучше завершить их. Остаётся полагаться только на твой талант. Джонни».       В сердце с новой силой закровоточила и без того открытая рана. Пол очень жалел, что он сейчас не дома, что не стал читать это письмо там, где мог разрыдаться в голос и не бояться показать эмоции. С трудом сдерживая нахлынувшую печаль, он медленно поднялся и многим тише предыдущего обратился к старику:       — Роберто, спасибо, но мне нужно идти. У меня… у меня на сегодня ещё назначена встреча.       — Да, конечно, мистер МакКартни, идите. Надеюсь, мы ещё продолжим наш разговор.       — Да, да, в ближайшие дни. Просто сегодня так сложилось, я уже опаздываю.       — Идите. Рад был знакомству. Жаль, что по такому поводу.       — Жаль… До скорого.       Пол покинул магазин и не знал, что ему толком делать, хотелось хорошенько обдумать всё и прослушать пластинку, но времени было уже больше полудня. Если он надеялся хоть немного поесть, успев на приём к Гилфорду, то нужно было поторопиться в ближайшее кафе и после бежать на сеанс.       *****

Нью-Йорк, сентябрь 1981 года,

кабинет Гилфорда, сеанс второй.

       — Мистер МакКартни, внимательно выслушав то, что вы мне рассказали, я бы хотел спросить вас: что вы знаете о стадиях принятия горя?      Пола несколько удивил этот вопрос. Он ожидал другой реакции на рассказанное и даже страшился её. Ему так и виделись подробные расспросы о его чувствах, которыми он не готов был делиться, но здесь было что-то другое, и эта неопределённость вызывала волнение.       — Я слышал об этом. Их пять, верно? Мой друг рассказывал мне о них, когда читал книгу «О смерти и умирании», — жуткое название, надолго запомнилось.       — Верно, пять. И обычно люди приходят к психологам на четвёртой, когда у них депрессия, и они не видят из неё выхода. Если посмотреть на ваше состояние и проанализировать поведение, то вы застряли на самой первой ступени: вы отрицаете и избегаете происходящее. Раньше мне казалось, что на пути к принятию вами горя, к смирению с ним, вам мешает непреодолимое чувство тоски. Я был склонен видеть проблему в вашем нежелании жить дальше, отделить себя от друга и его жизни и идти по ней самостоятельно, без оглядки, но сейчас мне видно, что всё намного хуже. Пол, вы не только отказываетесь принять и смириться, но и вообще отказываетесь поверить в случившееся.       Слова об отрицании вызвали внезапную агрессию, он вдруг ощутил потребность защищаться, и вспылил:       — Почему вы так решили?! Вы хотите сказать, что я такой слепой и глухой, не читаю газет, не смотрю телевизора и не имею телефона, чтобы до меня дошла такая общедоступная информация, что Джона больше нет?! Уверяю вас, мне сообщили, и я в курсе! В конце концов, это абсурд — учитывая то, почему я здесь!       — Я не это имел в виду, Пол, и вы это знаете. Ваш гнев лишь подтверждает мои слова. С чего я это взял? Ваша реакция на письма, квартиру, магазин, — разве не очевидно? Вы не воспринимаете их как следствие его смерти. Для вас это больше как ключ к нему, к его жизни; вы не осмысливаете его потерю — вы словно решаете головоломку, пытаетесь разблокировать уровень, чтобы перейти на новый. Для вас он не умер, он просто недоступен. Его забрали и вернут, когда вы лучше всё поймёте. Я правильно понимаю, что мысли о десяти годах порознь вызывают у вас скорей не сожаление, а вину?       — Да, но какая в этом существенная разница?       — Сожалеют о безвозвратно упущенном, а вот вина часто идёт в ногу с надеждой всё исправить. Но вы должны понять, что ничего уже не наверстаешь.       Рассуждения Гилфорда всё больше и больше заводили его вглубь собственного сознания и вызывали раздражение, но он был прав. Пол не думал о них как о потере — скорее как об ошибке, а ошибку всегда хочется исправить, в чём он не желал признаваться.       — Я знаю, что мы больше не поболтаем с ним о прожитом, но что ужасного в простом желании понять, что именно было упущено?       — Но вы же не собираете биографические факты, не восстанавливаете цепь событий — вас интересуют чувства. Вы роетесь в том, что не принесёт вам пользы, — возможно, лишь усилит вашу боль. Вы понимаете, что вместо того, чтобы двигаться дальше, вы всё больше погружаетесь в прошлое, в вашу болезненную связь с Джоном? И, самое главное, даже не осознаёте всей глубины собственных мотивов. Вы не чувствуете, как травмируете себя.       — Что тогда, по-вашему, здоровая реакция? Что я должен делать?       — В первую очередь, перестаньте избегать других людей. Позвольте другим сказать вам, что его больше нет, разделите это с кем-то. При всём желании вы не сможете отгородиться от мира молчанием, вам придётся мириться с этим.             И опять хотелось защищаться:             — Но я же сказал вам, что виделся с Джорджем, разговаривал со стариком из магазина, я не молчу!             — Вы роетесь в прошлом, а не живёте настоящим. Ни с одним из этих людей вы не обсудили своё текущее состояние. Даже сейчас вы отгораживаетесь от меня, уводя наш разговор в рассуждения о верных и неверных поступках, вместо того чтобы говорить о ваших чувствах. Вам больно, Пол, и это именно то, что вы должны обсуждать с другими, но вы этого не делаете.       — Они не поймут, мои чувства, они…       — Слишком особенные? Горе всегда у каждого своё, но это не значит, что никто не способен понять вас. Почему вы до сих пор не встретились с миссис Оно, думаете она бы не разделила это с вами?       Упоминание Йоко в разговоре было внезапным, и первое время он даже не знал, что сказать. Пока память услужливо не подкинула ему их последний разговор, отстранённый и вынужденный.       — Она вовсе не жаждет нашего общения! Единственное, на что её хватило, — это сказать мне по телефону: «Ты же знаешь, он любил тебя». И причём так, словно её что-то обязывало к этому, не слишком искренне, что ли.       — Но вы не можете отрицать того факта, что она была близка Джону в равной с вами мере.             «В равной с вами мере» резонировало в голове и зудело, как инородное тело под кожей.       — Была. Но это не заставит её быть со мной открытой, поверьте.       — И всё же вам стоит попробовать. Я думаю, на сегодня хватит. Продолжайте писать песню и, прошу вас, больше говорите о чувствах, какими бы особыми они ни казались, — ваши близкие частично, но смогут понять вас. Не лишайте их и себя этой возможности помочь друг другу пережить утрату. Следующая стадия горя — гнев. Могут появиться внезапные вспышки агрессии, но это нормально, не бойтесь. Жду вас на следующей неделе.       — Спасибо. В ваших словах есть смысл. И если вдруг будете звонить мне, то вот мой новый номер.       После сеанса Пол чувствовал себя ещё более разбитым и уставшим, чем несколько часов назад. Вовсе не такого эффекта он ждал. Он думал, тот успокоит его, но вместо этого разговор больше напоминал битву, истощившую силы МакКартни. Он верил в добрые намерения психолога, и оттого старался больше прислушиваться к нему и меньше злиться на неприятные слова. К сожалению, сегодня камней преткновения было больше, чем дельных советов.       *****

Нью-Йорк, сентябрь 1981 года,

Манхэттен, Саутгейт, квартира Джона.      

      Сразу после сеанса Пол отправился домой и залёг в ванной. Чёрт знает зачем нужен был телефон в таком месте, но сейчас он с радостью воспользовался этим. Линда взяла трубку со второго гудка.             — Пол, это ты? — голос жены дрожал и казался усталым.       — Здравствуй, дорогая. Знаю, я уехал и звоню крайне редко, но ты же понимаешь…      — Как ты, Пол?             На этом вопросе он завис, но неожиданно для себя решил сказать правду:       — Я хотел рассказать тебе, что теперь живу в тайной квартире Джона, которую он мне бог знает зачем завещал, и являюсь владельцем его магазинчика с пластинками, но психолог сказал мне, что я слишком много уделяю времени деталям и мало чувствам. Поэтому скажу иначе: мне всё ещё больно. Я не в порядке и каждую секунду сомневаюсь в своём решении приехать сюда. Окружающая действительность давит на меня, и порой я чувствую себя в сто крат хуже, чем было.       — Всё будет в порядке, Пол, он же обещал нам. Это лишь этап на пути к нормальной жизни. Я и дети очень скучаем по тебе, но ты должен пройти через это. Сколько бы ни ушло времени, мы подождём.       — Линда, я… Спасибо.       — Отдыхай, дорогой, мы любим тебя.       — Я тоже.             Связь оборвалась, но разговор был завершён. Его дорогая жена хоть и не до конца понимала глубину его печали, всё равно стремилась сделать всё возможное, чтобы он поправился, и за это Пол ценил её как никогда.             Вода потихоньку остывала, но МакКартни не спешил вылезать. Он всё думал о словах Гилфорда и о глазах Джона, которые, сколько ни пытался, не мог представить лишёнными той вечной жизни, что плескалась в них. Время шло — и не лечило ни одной раны. В голове крутился старый газетный заголовок: «Печаль будет длиться вечно». Страшная мысль.