Here Today

      

Дата неизвестна, место не определено.

      

      Когда он впервые очнулся здесь и услышал странный монотонный голос, то посчитал это приходом от наркотиков. В такие моменты он любил подыгрывать своим галлюцинациям, искренне полагая, что для психики безопасней верить, чем бояться. Ему, бывало, чудились давно погибшие люди, странные животные и голоса, шум толпы — он привык к ним, они его не пугали. Но через десять часов ожиданий этот мир перестал казаться иллюзией одурманенного разума, а если и был им, то дело было не в наркотиках.       Первой потрясшей его вещью стало тотальное одиночество. В странной белой комнате он был абсолютно один, и со временем это давило на сознание всё сильней и сильней.       Сознание. С ним явно было что-то не так. Он не мог сосредоточиться. Мысли напоминали слоёный пирог из звуков и образов, которые никак не хотели смешиваться и путались при ближайшем рассмотрении. Попытка за попыткой он мучил память, но та не прояснялась. Каждый новый раз вызывал тошноту и мигрень. Голос звал его «Джоном Ленноном», и он мог лишь слепо верить ему. Для себя самого он был даже не человеком, а некой безликой и тёмной массой из сплошных неизвестных.       Но самое страшное случилось, когда он исчез. Во время очередного мозгового штурма привычную боль сменило резкое головокружение, а после он стал ощущать себя всё легче, легче и легче, пока совсем не ослаб, утонув в темноте. В привычном мире он бы назвал это потерей сознания, вот только ощущения были не те. Его словно стирало и перезаписывало заново; он пропадал на одном месте и загружался на новом. Особого ужаса добавляли новые детали: словно из пустоты возникали и пропадали предметы, иногда буквально падая ему на голову или сбивая с ног.       Первые два раза он держался, на третий пришла паника. Голос безучастно говорил о сочувствии и понимании. Он ему не верил.       Если их первый разговор был данью любопытству, бравадой, желанием наркомана («который помнил, что точно давно бросил») поболтать со своей галлюцинацией, то второй его полностью перечёркивал. Джон как сумасшедший бился о дверь, звал на помощь, рвал на себе одежду и плакал, свернувшись на холодном полу. Голос извращённо молчал до последней слезинки, и только после заговорил:       — Я думал, вы всё поняли, мистер Леннон, но я ошибался. Здесь больше никого нет. И меня нет. Только вы и ваш разум. Примите это, — подразумевалось осуждение, но звучало, как и всё остальное, монотонно.       — Почему… куда я исчезаю? — липкий страх заставлял задавать правильные вопросы.       — Вы хотели спросить: «Это всё реально?», но задали другой не менее важный вопрос. Относительно. И нет, вы не исчезаете. Скорее, проваливаетесь в более глубокие слои. Вы насилуете свою память, и она перегружается. Вам стоит быть осторожней.       — Вещи?       — Это не совсем вещи, не в классическом их понимании. Это осколки. То, что успевает выхватить ваше сознание из потока вашей памяти. Как только ваш фокус с них смещается — они исчезают. Рекомендую вспоминать до конца. Вы крайне нетерпеливы.       — Тогда почему не исчезают те предметы, которые были здесь с самого начала?       — Это столпы. В этих предметах заложены воспоминания, имеющие глубокий эмоциональный окрас и сверхзначение для вашей личности. Воспринимайте их как что-то, чего нельзя стереть или утратить. На вашем месте я начал бы вспоминать с них.       — Но почему так важно вспомнить?       — Это ваш ключ. Как только вы вспомните, кто вы, то вспомните, для чего, куда и зачем вы должны идти. Или не должны. Дверь в любом случае не отворят ваши крики. Ну, это если вам нужна дверь наружу, а не вечные скитания за ней, я говорил об этом прежде.       Последние слова голоса звучали эхом в голове. Сверхзначение и ключ. Джон вдруг задумался над тем, что, судя по всему, он является или был человеком, а значит, воспоминания, вложенные в предметы, должны связывать его с чем-то важным в человеческом понимании. Он отдалённо помнил или понимал, что для людей вещь становится дорогой, если отсылает к другим любимым людям. С этой идеей он вновь огляделся по сторонам и представил, что за каждой вещью в этой комнате стоит чей-то силуэт, и на удивление особым теплом в сердце отозвалась только одна вещь — белый рояль. Ведомый призрачным чувством ускользающей истины, Джон сел за него и принялся что-то играть, уже привыкший, что его руки помнят больше его самого.       

*****

      

Нью-Йорк, сентябрь 1981 года, Манхэттен, Саутгейт, магазин «У Леннона»

      

      На следующий день ситуация повторилась, и Пол опять в довольно разбитом виде стоял у входа в магазин и хотел поговорить с его хозяином. Правда, в этот раз других дел он не имел и быстро уходить не планировал.       Роберто вновь заметил его быстрей, чем он успел что-то сказать:       — Мистер МакКартни, как я рад вас так скоро видеть! Чем я могу быть полезен? — неизменно радостно вещал старик.       — Я надеялся продолжить наш разговор с того места, где он оборвался. И, собственно, принести извинения за мой быстрый уход: я не рассчитал время и запланировал две важных встречи в один день, это было плохое решение.       — Что вы, какие извинения! Мистер Леннон часто мог прийти и тут же засобираться обратно. Я привык, что такие занятые люди, как вы, не могут уделять этому месту всё своё время. Да и что мне сравнивать, я уже стар и могу сидеть здесь часами, а молодость создана совершенно для других вещей.       — Не стану спорить, вы правы. Могу ли я просить вас рассказать мне что-нибудь о Джоне? Вы вскользь упомянули в прошлый раз, что он говорил обо мне. Последние годы нашего общения были омрачены ссорами и непониманием, и сейчас я благодарен даже крупицам информации. Его потеря очень сокрушила меня. Я не планировал делиться этим с вами, но раз он счёл вас надёжным человеком для хранения своих тайн, то я не могу не последовать тому же решению.       — Я думал об этом вчера и не стану держать от вас в тайне наши беседы.       Видимо, предполагая долгий разговор, он закрыл двери магазина, перевернул табличку на «Закрыто» и жестом пригласил Пола следовать за ним. В помещении за торговым залом обнаружилась уютная комнатка с диваном, парой кресел и большим письменным столом с кипой бумаг.       — Присаживайтесь, мистер МакКартни. В эти часы редко кто заглядывает, так что какое-то количество времени у нас есть. Что именно вы хотели бы знать?       Пол расположился в одном из кресел и крепко задумался над заданным вопросом. Логично, что «всё», но всё — это ничего, а значит, нужно было дать более точный ответ, и он выбрал самый важный из вопросов:       — Как он относился ко мне?       — Я бы сказал, что он чрезвычайно дорожил вами, но при этом боялся, что вы не испытываете того же. Была одна весьма показательная история, которая прояснит для вас этот момент. Однажды в магазин пожаловал антиквар, но не простой, а занимающийся коллекционированием старинных музыкальных инструментов. Он пришёл сюда в тот редкий день, когда ваш друг не прятался за бумагами в этой комнате, а помогал мне в торговом зале. Обычно посетители не успевали обратить внимание на его личность, я перехватывал их буквально у входа, но вошедший человек сразу направился к мистеру Леннону. События развивались мгновенно. Он пожал Джону руку и сказал, что долго ждал их встречи и сочтёт за честь подарить ему два самых ценных экземпляра своей коллекции. Совершенно не терпя возражений, он уточнил адрес нашего магазина, так же быстро распрощался и ушёл. А уже на следующий день пришли два рояля. Мы так толком ничего и не поняли: ни откуда он знал, где нас искать, ни его намерений. Было крайне странным, пусть и звезде, получить такой дорогой подарок от человека, забежавшего на пару минут. Понимаю, пока связь не прослеживается, но это лишь начало.       Тут он сделал паузу, достал какую-то папку из стола и, раскрыв её, продолжил:       — Вы что-нибудь слышали про рояли с гравировкой «Soul»?       — Понятия не имею, о чём вы.       — И я не слышал. А вот мистер Леннон, только увидев её, вдруг изменился в лице и велел грузчикам один оставить здесь, а второй доставить по другому адресу — полагаю, к нему домой. Я уточнил, к чему такая спешка, и он поведал мне совершенно удивительную историю. Несколько веков назад один юноша был до безумия влюблён в девушку, которой предстояло замужество за другим. Все трое были музыкантами одного оркестра, и вот он решил подарить им на свадьбу два рояля, символизирующие две влюблённые души. Вот только ревность и горечь, которыми было объято его собственное сердце, не позволили ему сделать этот подарок искренне. На роялях лежало древнее проклятье. Если играющая на них пара не была родственными душами, то тот, кто вступал в игру вторым, погибал. Мало того, эти инструменты могли играть на расстоянии, буквально передавая музыку, и разделённые влюблённые могли дарить её друг другу. Звучит как фантастика, но та свадьба действительно обернулась трагедией. Вопреки ожиданиям коварного ревнивца, девушка сыграла вторую партию и погибла, как и многие рискнувшие после. К сожалению, в нашем мире очень сложно встретить именно своего человека, а значит, рояли обречены губить людей. Это то, что поведал мне Джон, но самое главное он сказал после: «Несколько лет назад я бы послал второй Полу, но сейчас я не стану этого делать, потому что если там, в Англии, он захочет подхватить мою мелодию, я не уверен, что проклятье обойдёт нас». Вы понимаете? Он до сих пор считал вас своей родственной душой; несмотря на сомнения, он не отдал рояль мисс Оно или другому человеку, — единственный, кто бы это мог быть в его представлении, — это вы. Не знаю, насколько эта легенда правдива, но как-то раз во втором часу ночи мистер Леннон вызвал сюда полицию, чтобы остановить грабителей, но как он об этом узнал, он так и не признался. Неудачливого взломщика задержали прямо за роялем.       Пол не знал, что ответить, это было и странно, и абсурдно, но возмутиться и поднять эту историю на смех всё же что-то не позволяло. Да и упомянутые слова друга вызвали неожиданное воспоминание, ведь про родственные души тот говорил не впервые.       «Пол до сих пор не мог прийти в себя после того, как Джон потребовал «развода». Он выбежал из студии в слезах и проплакал без малого целые сутки, а после написал новую надрывную песню. По его сугубо личному мнению, в неё он вложил всё, что только можно было вложить в плод душевных терзаний. Сегодня прошла запись. Отчего-то пение измотало его, и домой идти не хотелось. Выглядело так, будто он кого-то ждал в этой пустой тёмной комнате, и спустя почти час дверь скрипнула — вошёл Леннон.       — Пол, дай мне руку, — было первым, что он сказал, лишь переступив порог.       — Что? Зачем?       — Дай мне свою чёртову руку и прекрати задавать тупые вопросы!       Тон был безапелляционным, Джон переплёл их пальцы и несколько долгих минут заворожённо смотрел на получившийся замок. При этом он очень странно, с каким-то сожалением улыбался, чем ещё больше обескуражил МакКартни. Но на анализ времени не оказалось. Сбросивший с себя ступор Джон резко оттолкнул Пола к стене, быстро захватил его вторую руку и, распяв его на стене, завис над его левым ухом. Последующий монолог долгие годы оставался в голове Пола неумолкающим эхом.       — Я тебе не верю, Пол. Ты лжец. Ты всё сможешь. Я ведь тебе не нужен и никогда не был нужен. Я просто сделал то, о чём ты сам всегда мечтал. Я освободил тебя, Пол. Ты давно перерос масштабы нашей группы, твои амбиции просто огромны, но тебе так страшно признаться в этом, разрушить всё и начать с нуля, — зато со стороны всё видно. Я не сошёл с ума, Пол, я просто влюбился, а ты у меня, как у душевнобольного, тут же забрал все обязанности, забрал моё место в группе. Да ладно бы только моё — ты же у нас и бизнесмен, и менеджер, и режиссёр. Ты все и вся. Это не мне, Пол, это тебе никто не нужен. Хватит лгать. Я сказал, что больше не хочу держать тебя за руку, потому что не я, а ты этого давно не хочешь. Я считал нас родственными душами, единым целым, но ты всё испортил, Пол. Даже в творчестве, в нашем общем ребёнке, ты смог создать нечто единолично твоё, эту сраную песню. Хит вчерашнего дня. Вчера — это всё, во что ты отныне можешь верить, потому что общего завтра у нас не будет.       — Джон, я…       — Заткнись, слышишь?! Сначала я закончу, а потом продолжишь оправдываться!       Он зло выдохнул и отпрянул от МакКартни, но только чтоб сомкнуть их руки пред собой и смотреть ему прямо в глаза. Карие омуты не знали пощады и не обещали милосердия, в них пылала обида и ярость. Перебивать и выворачиваться было опасно и бесполезно.       — Я ведь так мечтал о большем, Поли… — продолжил Джон более мягким тоном. — Я так надеялся! Я все эти годы верил, что однажды мы станем друг для друга чем-то большим, чем просто друзья, особенно после того случая… Но мы всегда были разными мирами. Я не сразу это понял — лишь в день, когда порвал со злости картину, потому что ты не пришёл на репетицию из-за ужина с Линдой. Твой холодный взгляд сам за себя всё сказал, впрочем, как и всегда. Ты со всем справишься, Пол МакКартни, даже если я умру, ты всё равно справишься. По справедливости, это я должен петь эту песню, потому что это я сомневаюсь, что справлюсь, это я в отчаянии, это я действительно в тебе нуждаюсь, но не ты! Нет! Ты точно не пропадёшь, уверен.       — Прекрати, Джон! Всё не так! Это она, это она тебе всё внушила! Я дорожу тобой, я в слезах валялся, когда ты предложил разойтись, — как ты можешь?!       — Это слово в слово то, что она мне вчера сказала. Знала, что ты так ответишь. Не вини её, МакКартни, Йоко просто женщина, которая ничего никому не сделала, а ты даже искренне не можешь за меня порадоваться. Грош цена твоим словам, слезам и дружбе.       После этих слов он резко отпустил руки Пола, практически оттолкнув его от себя, и, жутко усмехнувшись, добавил:       — Я больше никогда к ним не прикоснусь. Запомни этот день, твоё новое вчера.       Хлопнула дверь — Леннон ушёл. Впервые в жизни Пол не знал, что делать и что говорить. Слова Джона изрешетили сердце, а пальцы била синдромная дрожь. И самое ужасное, что он сам не знал, есть ли у него право оправдываться. Вдруг он не ошибся, и это действительно его непомерное эго и амбиции всё испортили? Что, если Йоко была ни при чём?»       Пол встряхнул вмиг отяжелевшей головой, отгоняя неприятное воспоминание, на автомате достал блокнот и записал:       

Well knowing you, You'd probably laugh and say that we were worlds apart

      — Кхе-кхе… Ну, и крепко же вы задумались, мистер МакКартни! Впрочем, пора вновь открывать магазин. Я оставлю вас; только хотел передать эту папку — здесь немного написано о них, прочтите на досуге.       — Да, простите… спасибо, — голос всё ещё сидевшего здесь старика испугал и дезориентировал провалившегося в омут памяти Пола.       — Не за что. Если вас не затруднит, то, как соберётесь уходить, будьте так добры, сыграйте что-нибудь. Не знаю, как эта проклятая штуковина, но я соскучился по живой музыке в этом месте. Ваш друг часто играл здесь, но не пел, боялся привлечь внимание узнаваемым голосом.       — С удовольствием.              

*****

      

Нью-Йорк, сентябрь 1981 года, Манхэттен, бар «Жёлтая Субмарина»

      

      Ни разу за все месяцы страданий Пол не выпил и рюмки. Он хотел быть честным и пройти свою боль от начала до конца. Порой он думал, что после, когда мрак в его душе рассеется, он создаст что-нибудь потрясающее, способное спасти из тьмы других людей. Но это будет после, а сейчас он, уставший и замученный, сидел в нью-йоркском баре и позорно глушил своё горе в стакане, и думал про то, насколько же ему тяжело. Изначально вся история с роялем показалась ему такой чушью, что он даже не стал листать ту папку, но, когда вернулся домой и его перехватила соседка с призывом играть потише, потому что за его стенкой видит обеденные сны её ребёнок, — сказать, что Пол был ошарашен, это ничего не сказать. Не желая верить в подобную чертовщину, он уточнил у неё, как давно это было, и поднялся в квартиру, где закономерно никого не обнаружил. После такого оставаться дома он не мог, он резко нуждался в выпивке. Мир глумился над ним, над его самыми потаёнными желаниями и сожалениями. «Он до сих пор считал вас своей родственной душой».       — Ещё виски.       — Что, вечер трудного дня?       — В этом баре нельзя посидеть спокойно? Это старая и неинтересная шутка, которая мне уже давным-давно надоела!       — Ох, сэр, простите, я не хотел… Вы тоже не любите The Beatles? Если так, то вы очень неудачно забрели в бар их фанатов. Я, знаете, тоже их не слушаю, но работа обязывает быть готовым поддержать разговор. Как-то здесь приключился один забавный казус. В один из вечеров в бар ввалился один из них. Как же его? Джон Лемон? Тот, которого убили, знаете? Леннон его звали, точно! Так вот. Компания стала доставать его, чтобы он что-то исполнил из своего, а тот вдруг так рассердился, что вышел на сцену и объявил вечер песен Пола МакКартни. Это вроде ещё один из битлов — друг его, кажется. Звезда поёт песни другой звезды — поднялся настоящий фурор! Что именно он пел, я не помню, но за час он исполнил штук десять песен и перетравил с дюжину смешных историй. Как сказал мужик, сидящий тогда на вашем месте: «МакКартни бы удавился, знай он, что Леннон поёт его песни и рассказывает истории про их совместные выходки». Не знаю, что это значило, но его собутыльник высказывание поддержал. Я хоть и не фанат, но вечер выдался на славу. Леннон, пребывавший вначале в скверном настроении, к концу импровизированного концерта вовсю хохотал со сцены, да и народ был счастлив. Вы мне напомнили сегодня, как он выкрикнул тогда в толпу: «Простите, вечер трудного дня, понимаете?» — и все засмеялись.       — Да уж, чего только не случается. И давно это было?       — Не знаю, чуть меньше года назад, около двух месяцев до его смерти. Хозяин потом жутко гордился, что застал один из последних перформансов гения.       Готовый в самом начале сорвать всю злость на пареньке, сейчас Пол пребывал в ступоре. И правда хотелось удавиться. Сколько раз он себе представлял, как спросит Джона, что он думает про его новую музыку, как споёт ему лично пару вещей или предложит исполнить их вместе, а теперь, когда это желание совершенно неисполнимо, он узнаёт о таком подарке судьбы. Джон Леннон весь вечер пел его песни в каком-то захолустном баре — и его это радует. С ума сойти.       — Эй, парень, а что, здесь каждый может спеть?       — Ну да, пока не освистают. Публика в баре собирается разная: бывает, выйдет пара талантливых ребят и давай голосить весь вечер хиты, а хозяин и рад: музыка живая, и платить не нужно. Только обычно там аккомпаниатор сидит, но сегодня его нет. Хотите, если сможете справиться с этим старьём сами, то пожалуйста. Опытный народ таскает с собой гитары, один паренёк даже как-то барабан с собой притащил.       МакКартни задумался. Почти год он нигде не выступал и не планировал, но, с другой стороны, с чего-то начинать нужно было. Сегодняшняя разминка в магазине Роберто, словно первый шаг, — возможно, этот станет вторым. Уже сейчас он понимал, что без музыки жить не сможет, и когда-нибудь гитара опять окажется в его руках — это неизбежно.       Ещё немного поразмышляв, Пол встал из-за барной стойки и отправился к небольшой сцене. Сначала он хотел сразу сесть за инструмент, но после, словно одёрнутый собой же, вспомнил о хороших манерах и подошёл к микрофону.       — Ох, хорошо, что он работает. Думаю, вы меня все узнали, и представляться мне не стоит, но на всякий случай я Пол, Пол МакКартни, да, тот самый, из The Beatles. Знаете, я огромное количество времени нигде не выступал и сегодня не собирался, но до меня дошли слухи, что однажды Джон Леннон посвятил целый вечер исполнению моих песен отсюда, и я хотел бы вернуть долг старому другу. Рад приветствовать вас всех на концерте его памяти. Надеюсь, он с того света не станет на меня злиться за эту спонтанность.       Закончив свою маленькую речь, он обратил всё внимание в зал. Люди за столиками замерли. В их глазах читался восторг вперемешку с удивлением. Приняв это за добрый знак, Пол отправился к роялю. Первой песней, которую он позволил себе исполнить, стала незабвенная, в своё время набившая ему оскомину и переплюнувшая все его постбитловские хиты «Imagine». Начинать вечер с другой казалось плохим тоном. Пропевая строчку за строчкой гимн миру, он пытался почувствовать то, что чувствовал Джон, исполняя её и плача на одном из концертов. На какой-то чудом раздобытой записи он увидел маленькую слезинку, вытекающую из-под круглых очков, и ничего не понял. Теперь же он прозрел. Эта песня разожгла в нём огонь утраченной жизни; Пол вдруг ощутил себя мессией, несущим своё слово людям, — слово, которое должно вознести их. Он всё просил их представить и поверить в мир без религий и войн, в мир, где все счастливы, а сам пытался вообразить, что создатель этой во всех отношениях настоящей проповеди был жив. Неся рецепт спасения другим, он и сам обретал надежду спастись. Незаметно смахнув слезу, МакКартни заиграл вторую. На этот раз он решил исполнить «свою песню», как частенько называл её наедине, хоть и знал, что Джон посвятил её сыну. «Beautiful Boy» полилась легко и непринуждённо. За незамысловатыми строчками прятались воспоминания о днях, когда за «красивого мальчика» в свою сторону он гневно стрелял в Джона глазами. Сейчас он бы счастливо улыбнулся. Немало боли причинило исполнение «Oh, My Love». Красивейшая баллада о любви ранила сердце, будучи посвященной той, кого он ненавидел. Спев ещё пару песен, он завершил свой спонтанный концерт со «Starting Over». Начать сначала — несбыточная мечта. После объявления о его смерти Пол заперся в своей студии и заслушал эту песню до дыр. На последних строках голос предательски дрогнул.       До этого вечера он никогда не позволял себе исполнять песен Джона. Ему казалось, что он просто не достоин, что будь он хоть тысячу раз талантлив — выше Леннона ему не прыгнуть, а значит, и не стоит. Глупость, конечно, но песни друга для Пола никогда не были чем-то обычным. Он восхищался им в детстве и, даже вознесясь на Олимп с собственным творчеством, продолжал восхищаться сейчас.       Он пел и представлял, как в бар входит Джон, как его лицо искажается в удивлении, как он опять делается безмятежным и идёт прямо к сцене. «Нет, Поли, так не пойдёт, о таком мы с тобой не договаривались. Я же твоих песен не пою», — сказал бы он. И тут стоило поймать его на слове и возразить: «Я всё знаю про твой концерт, Джонни, так что садись и слушай». И он бы согласился, усмехнулся, покачал бы головой, но согласился.       Выйдя по привычке на поклон, МакКартни со слепой надеждой принялся искать знакомое лицо среди толпы. Конечно, его здесь не было. Зато отмершая от шока публика громко сопроводила его путь со сцены нестихающими аплодисментами. Подойти никто не решился. Встретивший его бармен трясся от стыда.       — Мистер МакКартни, простите меня, пожалуйста, я же не знал… Я вам столько всего наговорил…       — Да брось, последнее время мне больше нравится, когда меня не узнают. Я немного не в том состоянии, чтобы раздавать автографы.       — А я хотел… Да, конечно. Прекрасное выступление.       — Спасибо. Не расстраивайся так, мне и худшее говорили. Давай лучше салфетку, распишусь.       Пока ошалевший паренёк судорожно искал клочок бумаги и ручку, Пол переваривал произошедшее. Очередное совпадение. Но за ту секунду, что он ощущал утраченную связь с Джоном, он готов петь здесь каждый вечер.       Оставив автограф, музыкант поспешил удалиться. Часы показывали время давно за полночь, организм требовал отдыха. Короткое выступление непривычно истощило — впрочем, как и весь этот длинный, наполненный мистикой и странностями день.