Here Today

      

Нью-Йорк, 9 октября 1981 года, Манхэттен, Саутгейт, квартира Джона.

      

      Пол проснулся, и впервые за последние дни в его голове прояснилось. Признаться честно, он даже не предполагал, сколько могло пройти времени. Последнее, что он помнил, — это как он ставит прослушиваться пластинку из письма, слышит голос Джона, а дальше воспоминания словно застилал туман. Но он не был удивлён, такое уже случалось с ним ранее. Когда он был ещё ребёнком, смерть его матери, хоть и была чем-то неизбежным в силу её болезни, но тем не менее глубоко ранила его. К такому совершенно нельзя было подготовиться. Он так сильно плакал, что в какой-то момент перестал соображать и выпал из жизни на несколько дней, они просто стёрлись из его памяти. Позже отец рассказывал ему, что он шатался тенью по дому, периодически срывался на рыданья, практически не ел, мало пил и беспокойно спал. Вызванный врач охарактеризовал это состояние как глубокое помутнение сознания на фоне сильного стресса и последующего нервного срыва. Судя по тому, что Пол не умер от голода и жажды, а в холодильнике лежали малознакомые ему остатки еды и консервов, эти дни он провёл так же, и даже выходил в таком состоянии на улицу. Можно было только надеяться, что для прессы это осталось незамеченным. Для того, чтобы прояснить хоть что-нибудь, он включил радио: «…Наш эфир подходит к концу, а я с сожалением напоминаю вам, что сегодня 9 октября, день рождения Джона Леннона, впервые мир празднует эту дату без него…»       Дальше Пол уже не слушал. Он боялся и затаённо ждал этой даты. Какая ирония, что он вышел из забытья как раз ко дню, который потенциально мог вызвать новый нервный срыв и вернуть его в то же состояние. Судя по всему, прошло полторы недели. Он пропустил терапию и, скорее всего, заставил волноваться Роберто. Следующим шагом стоило прослушать сообщения на автоответчике:       «Здравствуйте, это Джой Гилфорд. Мистер МакКартни, меня крайне волнует тот факт, что вы пропустили уже два сеанса. Свяжитесь со мной. Иначе я буду вынужден сообщить об этом вашей жене».       «Мистер МакКартни, это Роберто, я переживаю, вы не выходите на связь уже больше недели. Надеюсь, вы в порядке, свяжитесь со мной как можно скорее».       «Пол… Это Линда. Я переживаю. Знаю, мы договаривались, что ты не обязан звонить мне каждый день, но прошла неделя, а от тебя нет никаких вестей. Пол, прошу тебя, позвони мне, дети волнуются, и я не знаю, что думать».       Голос жены пробудил в нём жгучее чувство вины. На миг ему показалось, что он делает что-то очень неправильное, находясь здесь и бросив её там одну, с детьми и хозяйством. Хоть он и знал, что там с ней ещё много родственников, а деньги покроют любые расходы, сожаления не покидали его сердца. Ей он позвонит сразу же, как сообщит Гилфорду, что всё в порядке, и принесёт свои извинения Роберто. Разговор ожидался долгим и тяжёлым.       — Линда?..— он был чертовски не уверен в том, что будет говорить дальше и голос его предательски дрожал.       — Пол?! Господи, Пол, я так переживала! Как ты мог так пропасть? Все эти дни я находилась на грани того, чтобы лететь к тебе в Нью-Йорк и оставить детей на родителей. Ты понимаешь, как сильно заставил меня волноваться? — слова жены ранили сердце.       — Линда, послушай… Мне очень жаль. Я не помню, что происходило со мной в эти дни. Помнишь, я рассказывал тебе, что, когда умерла моя мать, моя психика выдала очень сильную реакцию, и после смерти Джона… Я не хотел причинять тебе боль, я и не мог предположить, что подобное случится вновь. Прости меня!       — Я и не злюсь, Пол. Просто… Я так переживала! Безумно сложно быть здесь и знать, что ты там один проходишь через всё это, а тем более, когда ты не звонишь мне так долго. Я знаю, мы приняли это решение вместе, но, возможно, тебе стоит вернуться, после произошедшего?       — Нет! Я… я вновь начал писать! Линда, дорогая, я клянусь тебе, что больше подобного не повторится! Пойми, я сейчас как никогда близок к тому, чтобы начать жить дальше.       Сказанное было чистой ложью. Пол сходил в этом городе с ума, но уже не мог уехать. Ценой бегства мог стать последний шанс соприкоснуться душой с Джоном.       — Терапия? Она помогает тебе? А как же этот срыв?       — Такое могло произойти, просто я не рассчитал силы. Во время лечения травмы к некоторым вещам стоит относиться с особой осторожностью.       — Господи, Пол, сегодня ведь такой день! Как ты?       Он и сам пока не понимал, как он, но нужно было ответить что-то, и второй раз за разговор он выбрал ложь:       — Да… Но знаешь, я в порядке, могло быть и хуже. Я бодр и полон сил, не думаю, что этот день способен нанести мне серьёзный вред. Скорее всего, я проведу его дома, есть пара дел, над которыми стоит подумать.       — Ты уверен в этом?       — Конечно. Послушай, связь не очень, я позвоню тебе позже; надеюсь, ты больше не злишься?       — Не злюсь. Береги себя.       — Спасибо, дорогая.       От собственной внезапной лжи ему стало гадко на душе, и он поспешил завершить разговор. На этот день у Пола появились совершенно другие планы, но с Линдой делиться не хотелось.              

*****

             

Нью-Йорк, 9 октября 1981 года, Манхэттен, двор Дакоты.

      

      Чем сильнее он приближался к Дакоте, тем больших размеров ком вставал в его горле. Вокруг была какая-то совершенно нереальная атмосфера. Весь двор был усыпан цветами и людьми, но, несмотря на их количество, никто не повышал голоса, лишь тихим шёпотом переговариваясь между собой. Сложно было понять, что именно испытывают эти люди: пришли они отметить день рождения кумира или вновь нашли повод выразить свою скорбь. Сам Пол не до конца понимал, зачем он здесь. Его трудно было узнать под очками и в кепке в сочетании с самой простой и неприметной одеждой, но тем не менее он старался быть ещё незаметней и вести себя тише всех собравшихся. Он мог провести этот день в кругу друзей или действительно остаться дома, но он предпочёл быть здесь, где скорбь его была поделена между всеми и в то же время не узнана никем.       Небо было пасмурным, но бархатный сезон только закончился, а осень ещё не успела стать промозглой, поэтому холодно не было. Какой-то парень, одетый во всё белое, вдруг задел Пола плечом, а длинноволосая девочка-хиппи кинулась к нему на шею со слезами. Он был готов поклясться, что она даже не узнала его. Казавшаяся сначала тихой толпа вдруг оказалась оплотом хаоса. Незнакомцы обнимали друг друга и рыдали на плечах первых встречных, не прекращая наперебой приносить слова искреннего сочувствия. Надломленные голоса то тут, то там завывали песни Джона и The Beatles, и никто, совершенно никто, не брал на себя права заглушить их, даже если они фальшивили и путали строчки. Нет, это был явно не день рождения, а очередная мрачная панихида.       Пол смотрел на этих людей и не мог перестать думать о том, какое поколение они оставят после себя. Кто это будет? Кто станет оплакивать их смерти и дарить их музыке вечность? Кому достанется тот мир, который когда-то перевернули они с Джоном? Он не знал ответов, и это пугало и интриговало его в одно и то же время. Тем не менее сейчас, здесь с ними, он мог позволить себе совершенно всё, даже слёзы. Не было ни единого человека, который бы пытался сдержать эмоции и чувства.       Вдруг его плеча коснулась чья-то рука, и за спиной раздался очень знакомый женский голос:       — Здравствуй, Пол. Что думаешь?       — Что они совершенно разбиты и несчастны, если ты об этом. Здравствуй, Йоко.       Он знал, что когда-нибудь это произойдёт, но почему-то не ожидал, что это будет случайная и такая незапланированная встреча. Вдова Джона стояла рядом с ним и смотрела на него холодным взглядом.       — Не стану лгать, что рад тебя видеть. Даже не ожидал. Где Шон? Ты что, оставила его одного?       — Не переживай, Пол. Он с другом семьи дома. Я вышла к тебе. Вне зависимости от того, рад ты меня видеть или нет, ты не можешь игнорировать тот факт, что из всех людей мира в этот день твои чувства больше всего понятны именно мне.       Лучше бы она не говорила этих слов, всё внутри него похолодело. Их с Джоном союз и её одержимость им нельзя было сравнивать даже в мыслях, а она позволила себе произнести подобное вслух.       — Я не хочу спорить с тобой и выяснять отношения здесь, а тем более сегодня. Тебе не понять меня, хотя бы потому, что я ни капли не верю в твою скорбь.       — Прессы начитался? Это всё ложь. Наглая и грязная ложь. Я не изменяла Джону и уж тем более не заводила романов всего месяц спустя после его смерти.       Её голос звучал грубо, и сама она походила на взъярённую кошку, готовую вот-вот броситься и выцарапать глаза. Только правда могла так выводить из себя. И ведомый чувством справедливости Пол отвечал на её выпады ещё большими колкостями.       — А сейчас уже можно, или станешь ждать декабря?       — Прекрати! Я любила его!       — Он любил тебя, как последний идиот! С ума сошёл, нас бросил, но ты… в твою любовь я никогда не поверю!       — И не нужно, просто добавь в тон чуть больше уважения. Ты, погляжу, злишься, что настоящая вдова здесь я, а не ты. Кричишь здесь на меня, просишь не оскорблять его память, словно у тебя на скорбь больше права, чем у меня. Это не так, Пол. Я была его женой, и именно нашу историю любви запомнит мир. Что бы ни было там между вами — это уже не важно, просто потому что последней была я, и меня запомнят, а ты… просто его друг, и веди себя соответствующе.       Пикировка словами перешла в оскорбления. Никто и никогда не имел права указывать ему на его место, даже Джону такое прощалось с трудом, стерпеть подобное от Йоко он не мог.       — Господи, ты… злая ведьма, вот кто ты! Джон идиот! Рассказал тебе, да? Так вот, Йоко, это ты не имеешь права судить, чьи чувства важней. Я знал его дольше и любил его по-настоящему, и не стану предавать огласке наши тайны только потому, что не знаю, хотел бы он этого или нет. Мне до боли обидно, что ты заставляешь меня говорить с тобой об этом в такой день и в таком тоне. Он не заслуживает подобного отношения. Но ты не знаешь границ дозволенного!       — Это говоришь мне ты?! Примчался в Нью-Йорк, шляешься здесь со скорбным видом, непонятно что вынюхиваешь, поёшь его песни в барах. Что подумают об этом всём люди? Думаешь, никто ничего не знает, не обсуждает? Я в курсе каждого твоего шага: и про магазин, и про квартиру, и про психолога я знаю, но я не намерена оспаривать завещание. Мне это не нужно. Я лишь настоятельно советую тебе возвращаться в Англию и не мозолить никому глаза. Не хочешь оглашать природу ваших отношений, так не давай повода сплетничать об этом и порождать статьи в жёлтых газетёнках. Люди переживают о твоём браке, Пол.       Лицемерием и злостью сквозило каждое произнесённое ею слово. И Пол решился задать вопрос, который долгие годы не давал ему спать спокойно.       — Йоко… Да кем он вообще для тебя был?       — А ты как думаешь?       — Ходячим биллбордом с рекламой твоего скучного творчества.       — Метко, но недостаточно. У меня были к нему чувства. Он был для всего мира звездой, которая теперь взорвалась ослепительной сверхновой, и я хотела быть к ней всех ближе. Джон ещё долго будет вдохновлять людей, и это только малая часть того, на что способно его творчество. Хочешь ты или нет, но это единственное, что будет важным всегда. И последнее: не хотела говорить, но ты практически выиграл. Живи теперь с мыслью о том, что он практически к тебе вернулся, хоть я и до последнего ему мешала.       Уже не скрывая эмоций и намерений, она напоследок окинула его презрительным взглядом и ушла. Пол не понимал, чего именно он хочет больше: то ли броситься ей вслед, схватить за руку и при всей этой толпе рассказать, какая она лицемерная тварь, то ли пойти и застрелиться, надеясь, что так разрывающая душу боль закончится. Не имея сил ни на то, ни на другое, он осел на землю и тихо заплакал. Он пробыл в таком положении несколько часов, за которые около десятка всё тех же молодых людей прошли мимо, то похлопывая его по плечам, то выражая своё сочувствие тихими словами. Они по-прежнему не узнавали его, но в их искренности никто не сомневался.       К вечеру заплакало и небо. Моросящий дождь принял их вахту скорби и стал разгонять толпу по домам. Пол поднялся с холодной земли, вышел из парка и побрёл по Нью-Йорку, не разбирая дороги.              

*****

      

Нью-Йорк, 9 октября 1981 года, Манхэттен, книжная лавка.

             Его мысли сильно путались и неожиданно стали вертеться вокруг ночных кошмаров. Пол то был немым свидетелем, то кидался на помощь, заслоняя от пуль, то пытался вырвать чёртов пистолет из рук Чепмена, но итог всегда оставался один — Джон погибал, а он просыпался со слезами на глазах и с удвоенным чувством потери. И даже так ему казалось, что он недостаточно сделал, чтобы спасти друга.       Пока он размышлял, его взгляд сам собой блуждал по окружающим предметам. И вот, за очередным поворотом в никуда, Пол наткнулся на витрину книжного магазина — и замер. Он сначала сам не понял, что привлекло его внимание, запоздало осознав, что в течение нескольких минут неотрывно смотрит на плакат за стеклом. На вытянутом белом пергаменте, потёртом от времени, была отпечатана красная Эйфелева башня и приветствие гостям Парижа 1961 года.       «— Париж, Пол! Мы в Париже!       — Уймись, Леннон! Ты сейчас своими криками всех француженок распугаешь или, чего доброго, добьёшься того, что нас выдворят из страны за хулиганство.       — Чушь! Ничего нам не будет. Мы в самом свободном городе мира, Пол! Посмотри сюда! Это Эйфелева башня, ты видишь, Пол? Мы и правда здесь!       Окрылённый Леннон носился по Елисейским полям, как носится счастливый пёс по парку, ступая везде, где можно и нельзя. Они прибыли в Париж отмечать его полное совершеннолетие — правда, ехать собирались дальше, но денег хватило только до Парижа. И теперь они были здесь. Пол смотрел на Джона с щемящей теплотой во взгляде. То ли воздух города любви так влиял на него, то ли день был каким-то особенным, но ему очень хотелось поймать Леннона в объятья и сказать ему, как он счастлив. Пол никогда не забудет, что из всех людей мира он выбрал именно его, чтобы быть здесь сейчас».       Глаза МакКартни опять наполнились слезами. Дождь усилился. Сам ещё не зная своих намерений, он зашёл внутрь. Магазин был словно безразмерным: стеллажи длинными рядами уходили вглубь, а небольшой кассовый прилавок казался совсем крохотным на фоне занятого сверху донизу книгами пространства. Но Пола интересовало не это. Он, как заворожённый, пошёл к витрине. Плакат занимал все его мысли. И вдруг раздался голос:       — Вам что-то подсказать, сэр?       Пол сначала даже не понял, что обращаются к нему. Он настолько погряз в самом себе, что мир для него стал совсем безлюдным. Пытаясь найти причину помехи, он медленно обернулся. Из-под опущенных круглых очков на него смотрели серые поблёкшие глаза. Гром за окном отрезвил его, и он тихо ответил:       — Вы… вы бы не могли продать мне этот плакат с башней? Я заплачу любые деньги, это не вопрос!       — Я не возьму с вас денег. Забирайте, это подарок. Я не имею представления, зачем он вам, но не сомневаюсь, что история, стоящая за этим, имеет огромное значение в вашей жизни. Мне отдал его один господин в обмен на книгу. Странный такой человек… Он утверждал, что это раритет, и если я захочу, то смогу выручить за него большие деньги. Но я так и не нашёл в нём никакой ценности. Забирайте, может быть, хотя бы вам этот Париж покажется значимым.       Взгляд старика был пропитан каким-то неуместным пониманием, и Пол немного сжался под ним. Ему совершенно не хотелось оставаться в долгу, хотя за свою жизнь он получил много подарков, в том числе от людей, с которыми никогда не обменивался даже взглядом. Взяв плакат, он не глядя положил на прилавок несколько сотен долларов, быстро поблагодарил и поторопился удалиться. На улице по-прежнему лил дождь. Боясь намочить свою драгоценную ношу, он запрятал свёрток под кофту и побежал.              

*****

      

Нью-Йорк, сентябрь 1981 года, Манхэттен, Саутгейт, квартира Джона.

      

      Только уже в квартире, просохнув от дождя и выпив горячего чая, он вдруг осознал: в той странной лавке играла музыка, и это были The Beatles. Не было никаких сомнений, что старик его узнал.       Руки совсем не слушались. Негнущимися пальцами Пол с трудом развернул скрученный пергамент во всю длину. Чем дольше он смотрел на него, тем дальше уносился в своих воспоминаниях. В течение нескольких минут его взгляд стал пустым и совершенно нечитаемым. МакКартни здесь больше не было.       «— Это наш последний вечер, Джон, какого чёрта вместо баров и женщин мы тратим его на посиделки около башни? У нас что, свидание? Нет, серьёзно, оглянись, вокруг одни парочки!       Пол возмущённо озирался по сторонам. Непривычно задумчивый Леннон, совершенно не желая даже спрашивать его мнение, притащил их на Елисейские поля смотреть на Эйфелеву башню. Не то чтобы они ни разу не посетили её в предыдущие дни, но попасть на вечерние огни как-то не довелось. Сейчас же его друг был настроен весьма решительно: он взял с собой вино, пару бокалов и большой гостиничный плед. Пусть на дворе стоял октябрь, но погода ещё позволяла, учитывая некоторые манипуляции, провести этот вечер, сидя на газоне у знаменитой железяки.       — Брось, Поли. Разве мы не можем просто пообщаться? Да, в немного интимной обстановке, но я не думаю, что это так много значит. Ты что-то там говорил о женщинах, так давай обсудим. Как насчёт женитьбы, Пол?       — Какая женитьба, Джон?! Мы так молоды! К тому же, если мы с тобой дойдём до самой верхушки самой макушки, то разве нам будет дело до семейной жизни? Мы будем знамениты, и нашей жизнью станет сцена. Скорей ты женишься на Син по невероятной глупости, нежели я дам себя охомутать какой-нибудь девице. Нет, Джонни, я всё ещё чертовски молод даже для того, чтобы думать об этом.       — О Боже, только послушайте его! Какие речи от добряка Пола! Ты должен быть благодарен судьбе, что сейчас тебя слышу только я. Когда мы станем знамениты, Макка, все наверняка будут считать тебя не только самым обаятельным и привлекательным, но и самым добрым из нас. Как же жаль рушить их мечты! И что ты имеешь против Син? Мне кажется, она меня любит.       — Нет, Леннон, самый добрый у нас ты. Я одновременно горд и глубоко опечален тем фактом, что я чуть ли не единственный, кто знает, насколько ранима твоя натура. И именно по этой причине ты женишься, Джон. Что-то произойдёт, ты совершенно не будешь к этому готов, но всё равно женишься. Поступить иначе тебе просто не позволит твоё доброе сердце.       — Ну, допустим, женюсь. А что всё же насчёт тебя? Собираешься прослыть самым завидным холостяком Англии?       — Почему нет? Хотя я больше предпочитаю быть самым честным. Не думаю, что смогу быть верным мужем на волне славы. Обманывать всё же не моё.       — А я, значит, лгун? Ну ладно, МакКартни, я запомнил. А вообще я знаю, как будет. Мы скорее всего оба с тобой женимся, и не по разу, и, возможно, даже в отместку друг другу. Ты прав, я скорее всего женюсь раньше, а ты потом, когда наша лодка практически причалит к концу, но точно не на волне славы, тут я с тобой согласен. Но знаешь, что самое интересное?       — И что же?       — Я более чем уверен, что мы всегда будем выбирать совершенно разных женщин. Ты — как с картинки, я — специфических; твоя будет милой домохозяйкой, а моя — художницей или музыкантом. Наши первые серьёзные отношения точно не станут последними, потому что в них будет слишком много ошибок, чтобы перерасти в «долго и счастливо». Это всё очень интересно, Пол, ты же знаешь, что любовь — настоящий источник вдохновения. Сердце творца должно быть либо разбитым, либо окрылённым.       — Как насчёт твоего сейчас?       — Здесь, в Париже, я бесконечно влюблён.       — В кого же?       — В жизнь, в людей, в тебя, в Париж.       И тут Пол замер, погрузив их в молчание. «В тебя». Эти два слова резонировали в его голове, боясь принять слишком большое значение. Во рту невыносимо пересохло, и так хотелось верить, что не от волнения. До этого, полусидя на пледе, он вёл лёгкий разговор с Джоном и пил белое вино. Сейчас же поза перестала казаться ему удобной, разговор лёгким, а вино вкусным, но он тут же жадно осушил бокал до дна. «В тебя». Молчание затянулось, говорить, уточнять — страшно, но не ответить невозможно.       — Бог с ней, с любовью. Старость. Какую ты хочешь старость? Раз мы сегодня философствуем, то я хочу знать, чего ты ждёшь от старости.       — Дом с большим камином и внуков на каждые выходные, нет? Хотя, слишком банально. Как насчёт совместной старости? Что думаешь, Макка? Станем старыми безумными хиппи, будем пропагандировать любовь и пацифизм, сочиняя весёлую музыку под ситар. А лучше! Лучше построим свой храм любви. А не хочешь так, станем отшельниками, будем писать грустные песни и раз в несколько лет выпускать пластинки с подписью: «Плоды совместного творчества МакКартни и Леннона, жизнь после». The Beatles когда-нибудь канут в прошлое, Пол, но мы… я бы хотел, чтобы наш союз длился как можно дольше, и даже если молодость нас разведёт, то старость… чем не прекрасное время, чтоб прожить его вместе? К тому времени мы точно станем умней и ответственней, чтобы никогда не терять друг друга.       — А жёны? — дрожащим голосом спросил МакКартни.       — Не усложняй. Будем считать, что это наш план, и даже если они у нас будут, то им придётся смириться с ним.       — Какая чушь, Джон… Но ты знаешь, мне нравится, даже с такими громадными недочётами, как недовольные внуки, дети и жёны. Правда, немного страшно загадывать так далеко.       — О, не переживай. Даже если… В любом случае помни, что у нас было такое желание, и где-нибудь в старости обязательно докажи мне, что ты сохранил его.       — И как же? Туда письма не ходят, знаешь ли.       — Ну, не знаю… С небес всё должно быть видно, главное — придумать условный знак. Точно! Женись на мой день рождения. Я буду знать, что если вдруг ты поведёшь кого-то под венец в этот день, то это ничего иного не значило, как: «Я всё помню, Джонни, и поверь, лучше бы мы провели старость вместе, но я могу позволить себе только эту маленькую компенсацию».       — Компенсацию? Как ты жесток, Леннон, а вдруг я действительно влюблюсь на старости лет и решу жениться? Пускай это будет просто значить, что я всё ещё помню тебя и очень люблю, даже на несколько капель больше, чем других. И, конечно, лучше бы это была наша старость. В конце концов, почему я? Тебе те же условия. Мой день рождения в июне, лето, отлично подходит для свадьбы, знаешь.       Пол улыбался, понимая, что их разговор скатывается в пьяный сюр, но главное он сейчас сказал, даже если не так и не совсем теми словами, которыми хотел. Даже если Джон, который смотрит на него со странной улыбкой, ничего не понял, это всё равно был его ответ на безрассудное «в тебя».       — Что-то мы с тобой засиделись, да и вино закончилось. Пора домой, Поли. В конце концов, завтра рано вставать, не заставляй меня будить тебя и тащить сонного под руки на вокзал. Я этого не вынесу.        — Ты прав, Джонни, ты прав. Пора.       Они тихо засобирались, и, когда уже почти встали уходить, за их спинами загремел салют. Джон обернулся, потом посмотрел на Пола и сказал ему: «Знаешь, что самое ужасное и прекрасное во времени? Что, несмотря ни на что, оно всегда продолжается». МакКартни так тогда и не понял, что в том салюте было такого, что заставило его сказать эти слова. Не поймёт и после».       Проведя больше часа во дворце своей памяти, Пол вынырнул из забытья, когда за окном уже спустились сумерки. Прошедший день давил на него неподъёмным грузом. Слишком много, слишком много всего напоминало сегодня о нём. Проклятый город, проклятый день, проклятый дождь, проклятый Париж.       Встав с кресла ещё спустя полчаса, он наступил на свой блокнот. В голове родились строчки:       

I still remember how it was before And I am holding back the tears no more