Here Today

      

Глава 7

      

Нью-Йорк, октябрь 1981 года,

Манхеттен, Саутгейт, квартира Джона.

             На часах был почти полдень. Пол весь извёлся, одолеваемый сомнениями и волнением. С минуты на минуту должен был прийти загадочный друг Джона. До недавнего времени он даже не знал о его существовании. В голове было сотни вопросов и никакой уверенности, что ему на них ответят. И вот, в дверь позвонили.       На пороге появился длинноволосый мужчина лет сорока в традиционном индийском наряде, что произвело на Пола неизгладимое первое впечатление. Его кожа была загорелой, а лицо имело характерные морщинки, словно он провёл полжизни под палящим солнцем пустыни. Весь его вид настолько отличался от ожиданий МакКартни, что в комнате повисло неловкое молчание.       — Я думаю, вас несколько удивил мой внешний вид, не так ли? Поверьте, я не имел цели поразить вас, просто по совершенно глупому стечению обстоятельств всю мою американскую одежду горничная отдала в химчистку. Моё возвращение в город вышло раньше назначенных сроков. Я много путешествую, особенно по странам дальнего востока и провинциям Индии.       — Да, привычным глазу ваш наряд не назовёшь, по крайней мере здесь. Возможно, что я покажусь вам негостеприимным, но я пока не обжил квартиру и здесь несколько не убрано. Погода сегодня крайне приятная для октября, поэтому я приготовил небольшой обед на свежем воздухе, вы не против?       — Тем лучше. Я не очень люблю есть в помещении. За годы путешествий пристрастился к уличным кафе.       Забрав у гостя нечто напоминающее расшитое узорами тонкое пальто, Пол жестом указал ему дорогу на лоджию и пошёл за ним.       Рассевшись в плетёные кресла по краям от стеклянного столика, оба не знали, как начать разговор. Пол с трудом собрался и решил было заговорить первым, но гость его опередил.       — Простите, я совершенно забыл представиться, как того требуют приличия. Меня зовут Дэниэл Итан Олдридж. Полагаю, что причина, по которой вы искали меня, это наш общий друг и всё, что с ним связано.       — До недавних пор я даже не догадывался о вашем существовании. По правде говоря, если бы Мэй Пэнг не дала мне ваш номер, то эта встреча могла и не состояться вовсе.       Пол говорил сухо и с паузами. Ему было очень неуютно в присутствии этого человека. Друг Джона не показался ему плохим, но и тёплых чувств не вызвал. Скорей это была зависть перед тем, кто обладал недоступным ему богатством. А вот сам гость выглядел вполне расслабленным и удовлетворённым беседой.       — Всё это не важно, Пол. Я верю в судьбу, и того, что она свела нас, для меня достаточно. Но не ожидайте от нашего разговора слишком многого. Я не привык обсуждать личное с незнакомцами и согласился на встречу не из сочувствия к вам, а потому что не согласен с её решением.       — О чём вы?       — О Йоко, Пол. Я был знаком не только с Джоном, но и с его женой. Она никогда не казалась мне чрезмерно сострадательным и мягким человеком, скорей очень расчётливой и даже жестокой. Понимаю, вам бы хотелось послушать мои рассказы о днях, проведённых с Джоном, но есть вещи куда более важные, чем это. В день, когда всё это произошло, я ждал Джона и Йоко в их квартире с Шоном. Ребёнок к тому моменту уже спал, а вот я, услышав выстрелы, тут же выбежал на улицу. Как вы знаете, скорая приехала почти мгновенно, и Джона с женой отвезли в госпиталь Рузвельта. И там он умер. Вот только это ложь. Я знаю, вам сложно в это поверить, но такое решение приняла Оно. Вернувшись под утро из больницы, она рассказала мне, что Джона прооперировали, он потерял много крови и впал в кому. Врачи не давали никаких прогнозов. Случай практически безнадёжный. Она решила, что пусть весь мир думает, что он мёртв, чем фанаты и репортёры не будут давать ей и Шону спокойно жить. Как вы понимаете, такую тайну можно сохранить только при очень малом количестве в неё посвящённых. Врачам заплатили очень большую сумму за молчание, как и ряду других лиц. Она бы и мне не сказала, но это произошло скорей на эмоциях, чем по желанию.       Ошарашенный услышанным МакКартни лишился дара речи. Мысли в его голове перестали формировать что-то связное. Остались одни эмоции. Боль и ненависть разрывали его сердце. А Дэниэл продолжил.       — Я знаю, вы любите его. Если хотите знать, это взаимно. Мы действительно многое обсуждали и неоднократно в наших беседах звучало ваше имя. Порой он злился, мог даже разбить пластинку с вашей музыкой, но чаще всего он мягко улыбался и добавлял: «Поли, молодец, он всегда был молодцом». В этих его словах было особенное одобрение, которое он адресовал только вам одному на целом свете.       Пол продолжал молчать.       — Вставайте. Я отведу вас к нему.        *****       

Нью-Йорк, октябрь 1981 года,

госпиталь Рузвельта, палата Джона.

             Пол на негнущихся ногах переступил порог девятой палаты. Так тихо и медленно, что стоящая к нему спиной Йоко даже не заметила его вторжения. До этого незнакомым ему тоном она читала бледному, почти слившемуся по цвету с палатой, обвешанному трубками и датчиками мужу свою злую отповедь.       — … Знал бы ты, как я устала от всего этого. Таблоиды полощут моё имя, как могут. МакКартни припёрся в город и шляется по нему с видом побитой собаки. Ему больно. Слышишь?! Ему больно! А мне нет? Мне тоже больно. Да, я изменила тебе тогда, это была глупая интрижка, которая для меня ничего не значила. Но какой же ты закатил скандал! А теперь ты лежишь здесь, пока все помои льются на меня. Святой Джон… А ведь ты поступал со мной гораздо хуже, и всем было плевать на это! Лучше бы ты…       — Заткнись, Йоко! Слышишь, даже не смей говорить этого! Как ты вообще посмела…!       Оно повернулась к нему лицом и даже не выразила удивление.       — Ты действительно преданный пёс, МакКартни, да ещё и с хорошим нюхом, раз нашёл его здесь.       Вопреки ожиданиям, готовый к ругани Пол больше ни слова от неё не услышал. Она отошла от окна, поравнялась с ним и, хлопнув себя по бедру рукой жестом, которым собак зовут к ноге, вышла из палаты.       Оставшись наедине с другом, Пол почти рухнул на край его кровати и замер. Лишь кончики пальцев поглаживали чужую, едва тёплую руку.              

*****

             

Дата неизвестна,

место не определено.

             Впервые за всё время пребывания здесь Джон услышал чужой голос. Нет, не тот, с которым он уже свыкся, а чужой. За дверью, у которой он просиживал часами, кто-то говорил. Сначала это был женский голос, злой и твёрдый, после в диалог вступил мужской, более надломленный и тоже разозлённый. Он не до конца понимал суть их разговора, а когда немного разобрался, оба голоса стихли.       — Что это было? Чьи это были голоса?       — О, вы вновь заговорили со мной, мистер Леннон. А я уж было подумал, что ваш протест надолго.       — Я спросил, чьи это были голоса!       — Не злитесь, я не знаю.       — А кто знает? Почему я их раньше не слышал?!       Голос молчал. А Джон злился всё сильней. Он устал от этого места. От всех этих вещей, от того, что не понимал, где он и как отсюда уйти. Он потерял счёт времени и дням. Ему бы хотелось сказать, что он потихоньку впадал в депрессию, но, к своему глубочайшему ужасу, все его чувства были мимолётными. Даже эта злость вскоре сотрётся из памяти, и он, как кукла, замрёт в какой-нибудь точке. И будет, просто будет.       По смутным ощущениям прошло ещё несколько часов, когда с ним начало твориться неладное. Сначала его тело окутала печаль, потом его охватила паника, а после из-за двери вновь раздался голос. Он пел. И Джон припал ухом к двери, вслушиваясь в каждое слово. Замер. А после забил в дверь кулаками.       — Мне нужно выйти! Выйти! Выпустите меня, я хочу выйти!       — Зачем, мистер Леннон? Зачем?       — Ему больно! Я должен помочь ему…       — Кому, Джон?       — Я… я не знаю! Да, Господи…       Он осыпался на пол у двери. И заплакал. Горько и навзрыд. За дверью тоже слышались рыдания. Боль множилась и усиливалась, заполняя всё тело Джона.       — Не плачь, Поли, я рядом… Не плачь.       Сказав это, он вдруг понял, что что-то изменилось. Словно придя в себя, он встал и с полной уверенностью опустил ручку.       Дверь открылась.        *****       

Нью-Йорк, октябрь 1981 года,

госпиталь Рузвельта, палата Джона.

             — Мне столько нужно сказать тебе, Джон. Столько нужно…       Пол шептал мольбы другу и, словно в трансе, покачивался из стороны в сторону. А после тихо запел а капелла.       

….

      

And if I say I really loved you

      

And was glad you came along

      

Then you were here today,

      

For you were in my song

      

Here today

             Протянув последние слова песни, Пол зарыдал. Он сжимал руку Джона и лил слёзы на его белую кожу. Не было ничего более важного на всём белом свете, чем это. В какой-то момент он перевёл затуманенный взгляд на лицо друга, и их глаза встретились.       — Джон, ты… Врача! Врача!