relationship-friendship-sexship-love

Когда я вспоминаю тот вечер и мои действия после него, мне всегда становится смешно. Нет, мне совершенно никогда не было стыдно за то, что я в итоге оказалась на коленках у Оливера. Ведь между Владиком и мной никогда ничего не было, так с чего бы моей совести было меня есть? Мне становится смешно от этих воспоминаний, потому что я помню, какой наивной я была. В понедельник я прихожу в школу в твердой уверенности, что после нашего тесного общения в пятницу Оливер и я теперь официально пара. Он пишет мне на выходных в аське и спрашивает, не хочу ли я выпить где-нибудь кофе после школы. Я соглашаюсь. В школе Владик хмур и угрюм, но я не вижу этого, не замечаю абсолютно. У меня эйфория от внезапных новых чувств к Оливеру, которые расцвели на этих выходных, и я совершенно не замечаю состояния Владика, пока меня не спрашивает об этом Фил. – Ты забыла в своей истории упомянуть, что в пятницу ты разбила Владику сердце, – говорит он приглушенно, чтобы не слышали остальные, и глубоко затягивается. – Не болтай чепухи, – я отмахиваюсь от него, как от назойливой мухи. – У Владика ко мне нет никаких чувств. Нет и не было никогда. Мы просто друзья. – Ну да, то-то он сегодня с Оливером даже не поздоровался перед школой. Видно, как у него нет никаких к тебе чувств. – Да пошел ты, Фил! Я не позволяю себе думать о том, что у Владика ко мне чувства. А все что было или не было в пятницу –так то все в таком пьяном мареве, что и не понять, что там произошло на самом деле. Плевать на Владика и его невыраженные чувства. Да, даже если они у него и есть, то что? Если у него не хватает смелости показать их, что-то сказать, то пусть уж лучше так. Пусть так. Лучше думать о мягких губах Оливера. После школы Оливер и я слоняемся по большому торговому центру и потягиваем кофе. Мы болтаем обо всем и ни о чем. Под конец он провожает меня домой, но я настаиваю подождать с ним на перроне, пока не придет его обратная электричка. Еще светло, весеннее солнце приятно греет спину, и птицы чирикают в кустах. – Я хотел спросить, – Оливер звучит тихо, неловко. – Гм… мы теперь, ну… – Встречаемся? – Перебиваю я его и киваю. – Ну да, конечно, я думала, это и так понятно. А… ты не хочешь? – Нет-нет, наоборот, очень хочу! – Его щеки вспыхивают румянцем. Мне почему-то делается забавно, потому что в моей голове на тот момент все просто как дважды два: если два человека целуются, значит, они теперь вместе. Сегодня, двенадцать лет спустя я знаю, что можно с человеком и трахаться два года подряд и все равно быть только друзьями. – Я просто не был уверен… Я думал, что в пятницу, ну, может, это так… по пьяни было, – осторожно продолжает Оливер. – Но я рад, что это не так. Я тоже хочу, чтобы мы были парой. И так начинаются мои худшие отношения в жизни, в течение которых меня вывернет наизнанку так сильно, что после я не смогу быть в постоянных отношениях четыре года. Но на тот момент светит солнце, я улыбаюсь, наклоняюсь к Оливеру и целую его. О Владике я забываю на долгое время.

***

Отношения с Оливером были единственные в моей жизни, в которых мы первый раз занялись сексом только после месяца встреч. Даже с моим парнем до него, с которым у меня был первый раз, все произошло где-то через неделю. В обещания хранить себя до замужества я не верю абсолютно (иначе бы и сейчас в свои гордые тридцать была бы девственницей), в то, что частые половые связи как-то уменьшают мою полноценность как девушки, я верю и того меньше. Зато я верю в то, что это мое тело и только мне ведомо, как мне правильно им распоряжаться и кому «давать». Хотя слово «давать» вызывает у меня похожие ассоциации, как и слово «нестандартная ориентация». Я его не люблю, потому что звучит оно односторонне. Только девушка может «дать», будто она отрывает какую-то часть от себя и обязана этим поделиться с партнером. Это слово подразумевает, что партнер, в данном случае мужчина, имеет право брать, но ничто не обязывает его отдавать что-то взамен. Поэтому лучше уж я буду говорить «трахаться», тут хотя все и пошло, но понятно и подразумевает веселье с обоих сторон. Вот только о чем все молчат, так это о том, что для того, чтобы это самое «трахаться» действительно было приятным времяпрепровождением для обоих участников, нужны постоянные упражнения. Никто не рождается на свет прирожденной секс-машиной, и это нормально, так же как никто с рождения не умеет кататься на велосипеде или печь торты. Все это приходит с опытом. И в свои восемнадцать я еще довольно плохо понимаю свою роль в сексе и что секс может мне дать. Моя роль в постели навязана мне многочисленными фильмами и сериалами. В моей подноготной до сих пор сидит мысль, что если я отказываю партнеру в сексе, то это почему-то очень плохо. Но если партнер отказывает мне, то я принимаю это как данное, не задумываясь ни на секунду. «Давать» прочно укрепилось и проросло корнями в моем подсознании, и даже после стольких лет я все равно еще не до конца справляюсь с уколами совести, если говорю своему парню, что сегодня я не в настроении. Но на момент отношений с Оливером я не ставлю под вопрос, почему я считаю, что «обязана» заниматься с ним сексом. Задумываться над этим я начну лишь после разрыва отношений. Когда мы начинаем встречаться, то быстро выясняется, что у нас почти нет возможности остаться наедине. Его отец болен и почти не покидает квартиры, поэтому мать Оливера ухаживает за ним и не работает. Они оба постоянно дома. У меня хоть и есть своя просторная комната под крышей в доме отчима, но это золотая клетка. Отчим не одобряет, если я привожу друзей в дом, и уж того меньше шансы привести домой парня. Хотя в то же время оба его сына живут в том же доме, да еще и с их девушками. Когда старший сын приводит в дом свою девушку и она, даже не спросив разрешения, просто начинает жить с нами, я уверена, что, когда у меня будет парень, я смогу делать точно также. В конце концов, разве я не часть этой семьи? Но одним вечером мама поднимается ко мне в комнату и заявляет: – Даже не думай, что, если у тебя появится парень, ты вот так вот сможешь тут с ним жить. Мне обидно. Я не понимаю, почему я хуже остальных в этом доме? Почему мама просит не приводить к себе друзей? Почему упрекает меня, что я должна экономить воду и выключать свет в комнате, в то время как под этой же крышей с нами живут еще две абсолютно посторонние девушки и в таких же количествах потребляют энергию и свет, но ни им, ни своим же сыновьям отчим не может и слова сказать? Зато он очень хорошо чистит моей маме мозги. Из всех семи обитателей этого дома я почему-то единственная оказываюсь виновата в том, что у нас высокие счета за свет и воду. Если я прошу заказать свежую пиццу, мне приходится выслушивать лекции о том, что в доме полно еды и я просто могу сделать себе бутерброд. Я быстро начинаю чувствовать себя обузой, никому не нужной в этом доме и в этой семье, и поэтому каждый день шляюсь по городу, магазинам и паркам, лишь бы не приходить домой и не выслушивать, что я опять сделала не так. Поэтому привести Оливера ко мне домой абсолютно не вариант. Однако, после месяца отношений нам светит удача. Какие-то дальние родственники приглашают родителей Оливера к себе. Они будут отсутствовать целые выходные. Эта информация быстро распространяется в кругу наших близких друзей. И хотя никто не упоминает о том, что Оливер и я на следующих выходных в первый раз займемся сексом, а лишь что я приду к нему в гости, смешливые взгляды Мириам и Фила дают понять, что им прекрасно известно, зачем я пойду к Оливеру в гости. Однако, этого первого раза с Оливером я не помню. Я помню несколько последующих, я помню ссоры и обиды. Я помню злость и раздражение. И хотя я знаю, что первые полгода мы довольно-таки хорошо уживались друг с другом, я не помню конкретных моментов счастья. Моя память сохранила этот факт как данное, как наизусть зазубренное стихотворение, но как бы без моего участия. А вот разочарования и ссоры прочно сидят в моей голове вплоть до конкретных фраз, брошенных друг другу в лицо.

***

В конце одиннадцатого класса Оливер заявляет, что бросает школу. Мы стоим на привычном «курительном» месте. Внутри меня поднимается волна негодования. – То есть как это, ты бросаешь школу? – Спрашиваю я. – Так и понимать. Пойду на профессиональную подготовку в колледж на айтишника. Я вообще-то никогда не хотел поступать в универ. – Но как же так? А как же высшее образование? В итоге больше шансов на хорошую работу, больше зарплата, лучше квалификация, – моя мама с детства вдалбливала мне, как важно получить высшее образование. Все в моей семье заканчивали институты. И для меня идея поступать в университет такая же очевидная и логичная, как и идея каждое утро чистить зубы. У меня не укладывается в голове, как можно не хотеть поступать в универ. Я мало что знаю о разных вариантах образования в Германии, но почему-то заявление Оливера звучит для меня просто дико. – Универ стоит денег, у моей семьи таких денег нет. Сдался мне этот универ! На профподготовке я буду два дня в неделю учиться в колледже, а остальные три дня работать в фирме, – по тону Оливера заметно, что он уже все для себя решил. Переубедить его уже не получится. – Блин, ну, я даже не знаю. И я действительно не знаю. Я смотрю на Оливера, на его почти скрывающую глаза темную челку и в первый раз у меня возникает в груди ощущение, что что-то не так. Но я не придаю этому значения. Ну, профподготовка, так профподготовка. Заканчивается школьный год, я облегченно вздыхаю: осталось лишь два года школы. Общаться со старыми подругами из России становится все тяжелее. Они уже все закончили школу, уже учатся в универах, многие переехали в другие города, улетели за лучшими возможностями в Москву или Питер. Они рассказывают мне о своих похождениях, о новых знакомствах, у них вся жизнь движется вперед, и мне кажется, лишь я одна застыла на одном месте. На самом деле, я даже не самая старшая в нашей параллели. Хотя большинство учеников младше меня на два или три года, значительная часть учеников из других стран одного со мной возраста или даже старше. Я загибаю пальцы: когда я наконец-то закончу школу и поступлю в универ, мне будет двадцать один. Эта цифра бьет больно. Я понимаю, что я не виновата. Школьная система засунула меня в девятый класс, хотя в России я была в выпускном одиннадцатом, когда мы переезжали. Я часто оглядываюсь назад и думаю о том, что мне повезло, что все сошлось именно таким образом, иначе Фил и я никогда бы не встретились. Но на тот момент меня коробит, когда по аське или в контакте я читаю вопросы «Да, когда ты уже школу-то закончишь?!», «Уже замуж пора, а ты еще в школе», и прочее, и тому подобное. Когда в контакте меня добавляют в друзья старые знакомые из школы и начинаются «допросы», я стараюсь уходить от темы. Сначала я пытаюсь что-то объяснить, доказать, но потом просто плюю на все это и удаляю из контакта всех старых знакомых за исключением лишь парочки, с которыми мне все еще приятно общаться. Я не могу дождаться, когда я закончу школу и поступлю в универ. Мне кажется, что тогда у меня должна начаться новая жизнь. И я даже оказываюсь в этом почти права.

***

В августе у Оливера начинаются занятия, на фирме он зарабатывает небольшие деньги, большую часть которых отдает родителям на нужды. Его семья довольно бедная, а я, хоть и выходец из бедной семьи, но теперь живу в трехэтажном доме отчима, не нуждаюсь ни в чем, и это становится камнем преткновения в наших отношениях. Когда я рассказываю Оливеру о своих депрессивных фазах, о том, что меня гложет тоска по дому, о том, что мне противно жить в собственном доме и я ненавижу свою новую семью, он все всегда переводит в деньги. – Да, у тебя вообще нет повода для беспокойства! Что ты себе выдумываешь? Есть люди, знаешь ли, им намного хуже живется, чем тебе, – попрекает он меня. И я слушаю его, слушаю и думаю, что да, наверняка оно все так. Как я могу жаловаться на свою жизнь, если он и его родители едва наскребают на квартплату каждый месяц?! Это регулярное промывание мозгов действует: очень скоро я свято верю в то, что не имею право чувствовать себя плохо. Я заталкиваю негативные чувства куда-то внутрь, все чаще представляю себе кровавые побоища в трамвае, все чаще от меня перепадает друзьям, я становлюсь раздражительной, нелюдимой, агрессивной. Фил тоже отдаляется от меня. Мы не встречаемся неделями, он постоянно находит уловки и причины, почему он не может со мной встретитьсяпосле школы. От этого я злюсь еще больше. Меня не покидает чувство, что я его теряю. Он и Оливер тоже хорошие друзья, но, когда я рассказываю Оливеру о том, что мне не хватает Фила, он едва ли не закатывает мне истерику, затем пытается настроить меня против Фила, говорит, чтобы я забыла его, раз он такой неблагодарный друг. Уже спустя много лет я понимаю, чего добивался Оливер своим поведением: полного контроля надо мной. Постоянное капание на мозги в духе «ты не имеешь право на собственные проблемы», откровенные насмешки над моими планами поступления в универ, сплетни о моих друзьях, о Мириам, о Владике и Филе – все это были лишь способы изолировать меня, сделать маленькой и беспомощной, вечно сомневающейся в своей собственной ценности и нуждающейся в одобрении Оливера, как в глотке воды посреди пустыни. И эта тактика работает довольно-таки долго. Где-то к середине двенадцатого класса я почти перестаю общаться с Мириам, что к тому же обусловлено ее новым парнем. Он старше ее на десять лет, играет в группе на гитаре и курит траву в несусветных количествах. Уже через пару месяцев общения с ним, Мириам меняется, становится какой-то обрюзгшей, рассеянной, теряет амбиции поступать в универ. От нее начинает постоянно разить куревом и нестираной одеждой. Однажды на уроке философии она внезапно меняется в лице, будто вспомнила о чем-то очень важном. Я спрашиваю ее, что случилось, и она шепчет мне на ухо, что забыла сегодня надеть бюстгалтер. На тот момент у меня не было контакта с травой, и я не понимаю, что с ней происходит, но ясно лишь то, что это влияние ее нового парня. Через пару лет я сама очень хорошо познакомлюсь с тем, что такое быть накуренной каждый день и чем это чревато, но на тот момент я испытываю лишь неприязнь, не понимая, почему Мириам просто не может взять себя в руки. Мне становится скучно с ней общаться, все чаще я стараюсь избегать ее компании. Через год, в конце тринадцатого выпускного класса она забеременеет от своего парня, выйдет за него замуж и останется на второй год. Во время беременности она все так же будет курить траву и сигареты, и ее ребенок родится почти слепым и глухим. Когда ребенку исполнится год или два, Мириам и ее муж разведутся.