Келпи

— Выпьем! — колбы зелий стукаются друг о друга с весёлым звоном стекла, а затем их содержимое заливается в горла л’манбуржцев. До дна. Опять. Пока голову кружит от нового (очередного) эффекта, Уилбур (которому для вида не хватает только ямайской шапочки и косяка) вполне чётким движением берёт руками гитару, лежащую на его коленях, и начинает играть какой-то релаксовый мажорный бой, медленный, как и ход их мыслей сейчас. Идеально подходяще к атмосфере. Кайф. Томми пытается вспомнить, что только что выпил, но с треском проваливается в этой задаче. Парень не глядя наклоняется к сидящему рядом сверстнику: — Туббооо, а чтоэт' был' за зелье с-чщас? — заплетающимся языком спрашивает Иннит. — Беззз п-нятия! — шатен счастливо расплывается в пьяной улыбке, а плывущие глаза смотрят из-под живущих своей милой жизнью век. Томми твёрдо подозревает, что выражение его собственного лица сейчас не сильно отличается, но делать с этим тааак ничего не хочется. Подросток наклоняется немного вперёд на бревне, кладя голову в ладонь и смотря на маленький лагерь, который они развернули недалеко от Камарвана. Костерок, в котором люди жарили куски разного мяса на деревянных шампурах; Таббо пытался расплавить над огнём сахар в опустошённой колбе со следами зелья то ли Огнестойкости, то ли Подводного дыхания (Иннит сейчас постоянно путал), чтобы получилась карамель. О том, как её потом доставать из колбы, никто не задумывался. Глаза отрываются от огня и оглядывают окружение. Здесь собрались все граждане Л’Манбурга и несколько пришедших гостей. Среди них Эрет. Томми хоть убей не мог вспомнить, когда они его пустили к себе, но да ладно, пусть будет. Тем более, его всё ещё немного нервный вид приносил недюжинное такое удовольствие. Сидел Эрет на стуле, на правую ножку которого мальчик смотрел с интересом и думал: сломается или не сломается? Потому что ранее на этом стуле размещал своё бренное тело Джек Манифолд, умудрившись, раскачиваясь, упасть с него три раза за последние 5 минут, прежде чем его убедили пересесть на колоду. Впрочем, даже на ней мужчина иногда забывался и пытался начать «раскачиваться» — закончилось это тем, что он чуть не грохнулся в тарелку с мясом возле костра (хорошо что не в костёр) и к нему подсадили Фанди. Фанди, в прочем, имел над собой контроль ненамного больше, но, как говориться, когда кто-то выпил, то он становится дебилом, а два дебила это сила, так что так они (в теории) должны быть оба непобедимы и в большей безопасности, если следят друг за другом. В теории… Взгляд непроизвольно съезжает за стул вбок на кучку опустошённых колб. Ух ты. Это они всё выпили? Отпад… Надо повторить! Пение Уилла разливается сиропом над полянкой, вид у него как у обкуренного в потолки, но язык на удивление не заплетается. От многонедельных тренировок, не иначе. Ники выносит ещё зелий (она точно читает мысли) и миску салата из Камарвана, аки из кухни. Впрочем, этот фургон был для них всем: спальней, кухней, кабинетом, комнатой отдыха, архивариусом, складом — только транспортом, каким изначально предполагался к использованию, не был. За праздничной атмосферой весёлая компания не заметила, как в небе из недавно только пары белых облачков собрались тёмно-серые тучи и горизонт стал сливаться с небом в характерной тёмной зернистой стене. Словно небо падало на землю… Джек вдруг резко замирает после взрыва смеха с Фанди (показывающим перевёрнутое ведро и на театральном серьёзе утверждавшем, что не может подоить коров, ибо, цитата, «дна нет, а верх запаян») и поражённо поднимает голову вверх: — Дождь! — Да ладно! — не верит Томми, задирая голову к небу вместе со всеми. Небо встречает его тёмными грозовыми цветами с примесью оранжевого заката, и… — Ай! — об лицо, а точнее об широко распахнутый глаз разбивается первая капля. — Он почувствовал это своей побритой головой, — как само собой разумеющееся поясняет Таббо, на что получает… в общем, ничего не получает, потому что подобной правдой о своей побритости Манифолд на самом деле страшно гордился. — О, Джек, я тебя расцелую! — восклицает Уилбур, вскидывая руку к тучам, а затем выражение его лица резко становится волнительным, если не напуганным, а через мгновение и обвинительным. — Чёрт, гитара, проклятье, Джек! — А я что? Морось начинает накрапывать заметнее, и Уилбур вскакивает и бежит в фургон, даже в таком раздолбленном состоянии молниеносно соображая, что деревянный инструмент надо скорее спрятать под крышу. Он подставляет под железную дверь какой-то камень, чтоб не закрывалась, и, усевшись на пол кабины, снова начинает играть, чтобы слышали снаружи. Все остальные остаются на улице, радостно ловя лицами такой долгожданный дождь. Уилл бы, по правде, тоже остался мокнуть и остужаться — если бы не гитара, с которой Сут, судя по всему, не собирался расставаться ближайший час. Томми с открытым ртом встаёт с бревна. Дождь, дождь, дождь. Дождь поливает мир, спустя столько недель беспросветной жары и засухи. Именно сейчас, когда они празднуют победу. Именно тогда, когда всё плохое закончилось. Не слыша никого, подросток один бежит, спотыкаясь, пару раз чуть не упав, к чёрно-жёлтым стенам на север, и залазит наверх. Зачем, спросите вы, какой толк? Выше, ближе к небу, ближе к воде. Но ведь разница незначительная, это ничего не изменит? «Нет, изменит, — бьётся в слегка кружащейся голове подростка. — Капли будут падать на меня на секунду раньше. А секунда — это целая жизнь». Наконец, площадка. Из-за эффекта зелий он так быстро взлетел на стену, что чуть не перелетел. Иннит останавливается и с закрытыми глазами обращает лицо к падающим каплям. Поспешным жестом, вспомнив, снимает треуголку и прячет между складками мундира, сохраняя от влаги. Пусть лучше волосы мокнут. Это сейчас приятнее. Это сейчас необходимее. Вечернее солнце вдруг прорывается где-то левее, добавляя новый цвет в палитру небес, и Томми поражённо приоткрывает один глаз. Оранжево-жёлтый свет, пробиваясь через ливень, становится словно ещё ярче, а в смеси с синими или даже фиолетовыми тучами это смотрится персиковым. Мальчик видит, как каждая отдельная капля мерцает, как кристалл, а капель этих — миллионы. Мириады. Желая подтвердить догадку, блондин поворачивается назад к востоку, и радостно встречает её. Радугу. Двойную, полную, со странным контрастом оттенка неба «внутри» и «снаружи» полукруга. Он снова оборачивается к закату, опираясь руками на бортик. Солнце, успевшее порядком осточертеть за эти недели, вдруг показалось даже славным. Светит, а не греет. Не жарит. Как же долго они этого ждали. Как долго молились. Счастливая улыбка вот-вот грозит порвать щёки. Кажется, что он выпил зелья не всего чего попало, а чистого счастья. За правым плечом слышится какой-то звук. Поворачивая голову, мальчик встречает на бортике того, от вида кого бы точно удивился в трезвом состоянии. Но сейчас он беззаботно-радушно протягивает ладонь и говорит: — Привет, чудик. Белый блоб смело запрыгивает на ладонь, Томми автоматически уже подставляет вторую, но лесной дух как всегда невероятно устойчив без посторонней помощи. Голубоглазый поднимает его на уровень лица, и существо несколькими прыжками перескакивает по руке на плечо парня. Иннит усмехается без задней мысли, и они вдвоём любуются кораллово-ультрамариновым пейзажем. Вдруг внизу за стенами слышатся крики и смех. Томми опускает взгляд и обнаруживает бегущих вперемешку членов Дрим Тим, всех трёх. Они несутся сломя голову, чуть не поскальзываясь на мокрой траве, и что-то весело орут (судя по тому, как скачет Дрим, его нога уже прошла полностью — очевидно, метка келпи развеялась). И Томми на это зрелище… просто тепло расплывается в улыбке, не имея ни единой негативной мысли. То ли это смесь зелий их начисто выставила, оставив лишь бесконечное довольство всем происходящим (что бы ни происходило), то ли ещё какая-то дичь, но… в происходящем чувствуется небывалая правильность. Словно всё, все наконец-то на своих местах, где им полагалось быть. Иннит — здесь, на стенах Л’Манбурга со своими проверенными друзьями-европейцами за спиной; Дрим Тим — там, в своей дружной небольшой компании. И всем хорошо. И не надо, чтобы что-то было по-другому. И они все это понимают. И он теперь понимает тоже. «Золотой ребёнок повзрослел», и это было действительно так. — Почему Дрим так поступил? — спросил Томми у Таббо, когда они с Уиллом встретили его после возрождения и направлялись уже к Л’Манбургу. Шатен выглядел всё ещё слегка ошеломлённым, но не настолько выбитым из колеи и преданным, как тот же Томми. — Потому что он — мудак, — ни секунды не колеблясь выдал синеглазый, такой уверенной прямотой заставив блондина поперхнуться и вскинуть брови. Ну конечно, Таббо воспринимался на перый взгляд как мальчик-ангел, невинный, прощающий и спокойный, и даже знакомые видели в нём очень славного ребёнка, добрейшего и «святейшего». Но иногда тот с полным (или иногда нет) осознанием выдавал такие вещи, что оставалось просто распахнуть рот и молча офигевать. — Ммдаааа, хехе, — криво усмехается Иннит, прочищая горло, а спустя мгновение начиная уже громко хохотать. Его смех конечно же подхватывает ровесник, и президенту, идущему впереди, остаётся только оборачиваться на них с поднятой бровью и скрываемой ухмылкой. — Нет, на самом деле, — всё же, очевидно, решает развить тему Таббо, — мне кажется, это был точно продуманный план. Ну, может, не точно, но смотри: мы остались при своих жизнях. Захоти он реально нас убить — лишил бы их. Но он поступил иначе. «Ушёл по-французки»*. — Или, скорее, «по-американски»: с насилием, — вставил Томми, на что синеглазый молча кивнул. — Я думаю, что понимаю его. В какой-то мере! — замахал руками на грозное оглядывание блондина. — Сам подумай, это союзничество было максимально странным. Долго ли могло так продолжаться? Вы всё же граждане противоборствующих держав. И он — с его точки зрения, полагаю — просто наглядно продемонстрировал это. — … — Томми тогда не ответил на это ничего, поскольку всё ещё не совсем понимал. Но теперь он уразумел, увидёл всё сам и принял. — Вот так и живём, — обращается блондин к блобу, без какой-либо конкретной цели, просто чтобы что-то сказать, потому что кайфующему мозгу это показалось уместным. Существо смотрит на парня, а затем приближается к голове, утыкаясь в мокрую щёку. По телу тут же разливается тепло, но не то докучавшее и убивающее, как было в последние недели, а какое-то внутреннее, не физическое. Хах, раньше жарко было снаружи, а внутри его сковывал ледянящий ужас, а теперь всё наоборот — воздух похолодал, однако внутри… Томми, плавясь в ощущениях, поднимает руку и одним пальцем признательно гладит голову существа. — Спасибо, чудик. Дождь продолжает поливать мир и его существ. Это кажется, или трава уже стала зеленее?

<<<----------~~🌄☔🌈~~---------->>>

— Туда! — на высоких тонах пискляво орёт Джордж, указывая на широко раскинувший крону дуб, под которым виднелось более-менее сухое место. — Я первый! — не менее тонко верещит Сапнап, и от двойного эффекта визгливых голосов Дрим готов тут же лечь и кататься по земле. Останавливает то, что под укрытие хочется попасть, при чём попасть первым — в парне проснулась какая-то детская соревновательность, и ребяческое желание победить в бессмысленной гонке вдруг заставило даже позабыть, почему и от чего конкретно этот забег вообще происходит. Дрим прибавляет ходу и всё же достигает сухого участка раньше. — Йййес, я первый! — с победным зовом оборачивается он, но не рассчитывает, насколько недалеко от него отстал Сапнап, и последний, не успев затормозить, смачно впечатывается лбом прямо в маску. Парни взвизгивают и синхронно хватаются за стукнутые места, так же синхронно неуклюже падая на пятые точки и начиная со стонами корючиться в траве. Дрим отстёгивает маску и держится за нос, периодически смотря на руки — кровь не идёт? Подоспевший Джордж самозабвенно хихикает, закидывая голову и утирая слёзы, гордо возвышаясь над лежащими парнями — на своих двух. — Ахах, «поспешишь — людей насмешишь», дурачки, один дурак и второй дурак! — так, словно их падение — его личное достижение, радуется Джордж. Сапнап, недовольно глянув на него с земли, резким круговым движением ноги ударяет британца по голени, безоговорочно сбивая с ног. Теперь уже очередь младших смеяться над ойкнувшим шатеном, поправляющим чуть не спавшие очки. Джордж садится и насуплено складывает руки на груди, опуская уголки губ. — Джо-о-ордж, — средне между смехом и хныканьем извиняющеся просит Дрим, протягивая руки к кареглазому, но тот вскинув подбородок обиженно отворачивается. Двое американцев незамедлительно понимают, что это игра. Но почему бы, спрашивается, не подыграть? — Джорджи, — мурлычет Сапнап, — ну прости, чем я могу искупить свою вину, а, Джорджи? — он заглядывает к старшему с другой стороны, в которую тот прежде отвернулся от Дрима. — Чем мы можем искупить свою вину? Шатен, пряча улыбку, делает вид, что задумался, а затем, всё же не сдерживая её, говорит: — Смотря что вы готовы предложить. — Ууу, зря ты это сказал, зря, — тоном «что поделать» комментирует Дрим в сторонке, пока младший подлазит к британцу ближе с мерцнувшим в глазах огнём. — Как будто ты совсем не знаешь Сапнапа, что у него такие предложения отключают тормоза нафиг, разрешать ему «всё, что он может предложить», тебе, Джордж, может быть опасно. Джордж нервно хихикает, но не двигается. Остаётся на месте, полностью доверяясь своим парням. Они понимают этот жест и с трепетом одновременно тянутся к лицу старшего, затягивая в тройной поцелуй. Первый, за несколько недель. Осознание этого удручающего факта добавляет горечи в поцелуй Дрима, и он только настойчивее начинает двигать губами и языком, пытаясь отдаться без остатка. Резкая, слишком резкая перемена после предыдущей беззаботности. Такую невозможно проигнорировать. Первым отрывается Джордж, самый старший и самый чувствительный к наименьшим изменениям. За ним следом неизбежно замечает и Сапнап, так же отстраняясь мгновением позже. Дрим старается не дать им отодвинуться, с закрытыми глазами нахмуривается и подаётся вперёд, но его останавливают холодные пальцы, положенные на его губы. Блондин с разочарованным вздохом поднимает веки и встречает две пары обеспокоенных глаз. — Что-то не так, Дрим? — заглядывая ему в лицо робко вопрошает Сапнап, внезапно выглядя как ребёнок, не представляющий, от чего может грустить родитель. Дрим чувствует укол, и с тлеющей улыбкой и смягчённым взглядом под жалобно приподнятыми внутренними концами бровей кладёт ладонь Сапнапу на щёку, проводя большим пальцем по скуле, на которой красовался небольшой белый шрам, что, как знал блондин, остался там со времён войны. Сапнап глядит всё так же внимательно-немигающе, верно ждёт, и когда Джордж кладёт на плечо Дрима руку сзади, масочник убирает ладонь и побеждённо вздыхает: — Я так виноват перед вами, — он смотрит им прямо в глаза, боясь увидеть хоть малейшее обвинение и согласие с тем, что он сказал. Боясь, но твёрдо готовый встретить это и принять. Потому что более он не будет потакать страху. Он постарается сделать всё, чтобы отныне страх потакал ему. Но парни смотрят не презрительно или обвиняюще. Единственный укор, что Дрим замечает в их глазах, очевидно не касается сложного прошлого и тут же озвучивается: — Мы уже обсудили, ты ни в чём не виноват, Дрим. А если и виноват, то не в большей степени, чем мы, — с тоном, будто объясняет элементарные вещи ребёнку, говорит Джордж. — И тем более, — добавляет Сапнап, — мы простили друг друга. — Да, — согласно кивает старший, сильнее сжимая ладонь на покрытом накидкой плече и после убирая руку. — Так что брось всё это. — Фу, брось каку, — с сияющей лыбой вставляет синеглазый, на что получает (любовный) подзатыльник от шатена. Дрим нежно усмехается их играм, но потом опять серьёзничает и безмолвствует, опуская взгляд в пол. Другие парни непонимающе переглядываются и снова выжидающе обращают глаза на масочника. Тот решает, что стоит действительно отпустить всё; выбросить, не держать в себе. При чём всё имеется ввиду абсолютно всё, вслух, без недомолвок, без недосказанности, без недопонимания. — Вы знаете… — Не знаем, — тут же с ухмылкой вставляет Сапнап, на что естественно мгновенно получает тычок между рёбер от Джорджа, мол, не рушь серьёзный момент откровений. В этот раз губы Дрима почти не трогает улыбка, он твёрдо сосредоточен на своём внутреннем состоянии. Пусть он и знает, что брюнет таким образом — юмором — хочет подбодрить и расслабить его, за что, конечно, благодарность разливается кувшином тепла в груди. — Вы знаете… На самом деле весь этот перелом в наших отношениях… Это было не «просто так». Я не говорил, — хмыканье, — боялся сказать, но теперь, думаю, пора раскрыть карты? — полувопросительно заканчивает он. Взгляд в пол, вдох — и решительное: — Я трус. Элементарный бздун, который только боится не монстров, а… отношений. Отношения — сложная тонкая штука, а сложностей все боятся. И, не зная этого о себе, я вступил в очень близкие связи — с вами, ребят — и неожиданно ошибиться в них стало моим самым большим кошмаром. Кошмаром, который я, стараясь избежать, воплотил в реальность. Иронично; почему так всегда случается?       Поначалу, после войны, я просто ушёл в себя. Боясь повторения Л’Манбурга, стал анализировать, что же пошло не так, ушёл в отработку контроля над собой и изучение, как держать власть. Власть, сильная ментальная вещь, которая сдерживает людей одним своим существованием. Зачем же власть? Не задумываясь над этим вопросом, я просто продолжал учиться в тени. Но потом, когда из-за келпи я узнал свою настоящую сущность труса, я много думал. И ведь многое — да почти всё, — что я делал — из-за страха. Страха, что мой мир не идеальный для всех. Страха, что я могу небольшим делом совершить огромную ошибку. Страха, что моими чувствами будут пользоваться. Страха, что меня попытаются — уже попытались — сместить с моих позиций лидера в собственном мире, и я больше не смогу делать его идеальным, как я вижу. Страха, что они не будут знать, как нужно, и развалят всё, что я создавал таким трудом.       Из-за этого всё это… Эта маска, чтобы мои эмоции нельзя было понять; контроль — потому что намного легче управлять тем, что ты подстроил под себя; даже это стремление к улучшению боевых навыков — изначально из-за страха, любовь к воинскому мастерству самому по себе пришла уже потом.       Вот теперь я могу признаться в этом, вам и никому другому. Потому что… Вы двое у меня самые близкие, и… и попробовать возродить то, что у нас было до «распада»… нашу любовь… не знаю, правда, можно ли то называть настоящей любовью, учитывая, как всё повернулось. Возможно, после трудностей создания мира и непростого осваивания его на первых порах — это было как трофей, моральная награда за старания. Всем же ж нам было хорошо. И судить о том, настоящая это любовь, или «так» — мы, молодые и безбашенные, не могли.       Но сейчас… — зелёные глаза по-оленьи: пронзительно но осторожно, поднимаются на родные лица, с которых так же внимательно и осторожно глядят в ответ. — Я хочу попробовать заново. По-настоящему. Что скажете? Парни выглядят задумчиво, Сапнап — ещё и растерянно. Глаза младшего моргают и слабо бегают из стороны в сторону, пока взгляд британца сосредоточен где-то вверху между листьями кроны. Дрим с замиранием сердца ждёт, что же они ответят, но внезапно Джордж — максимально спокойно, не характерно для себя — говорит: — Довольно странная разновидность отваги — признаваться в своей трусости**, — взгляд переводится от просвета в кроне на блондина, и Дрим видит на дне зрачков… скрытую, как всегда умел Джордж, но опаску, опаску происходящего и опаску сделать что-то не так в данный момент, и в этой опаске вдруг ощущается такая родная схожесть с его собственными страхами… — Отваги? — удивляется Дрим. — Угу. — Только не говори, что хочешь убедить меня в обратном от того, что я рассказал, — брови съезжаются к переносице. — Я уже и так чувствую себя усталым, разбитым, столько сил было потрачено, чтобы возвести барьеры вокруг моей души… — Не хочу. — …и потом ещё больше сил, чтобы разрушить их… Что ты сказал? — Я не хочу убедить тебя в обратном, — улыбается Джордж. — Я слишком тебя уважаю, чтобы не ценить твоё мнение. Уважаю. Это было сказано таким тоном, что масочник понял — за этим стоит не только классическое значение этого слова, а намного больше: всё, что Джордж испытывал к блондину, даже то, чему в языке не хватит изречений. Он сказал это одним словом, всего-то произнесённым правильным тоном. Дрим чувствует, как у него начинает расплываться в глазах, и, вдохнув, подаётся вперёд и утыкается лбом в левую ключицу старшего. Пока на его плечо опускается (наверняка как всегда холодная) мягкая ладонь, сбоку слышится голос Сапнапа: — Поэтому ты оттолкнул Томми? — интонация мало напоминает вопрос, скорее рассуждения школьника, доказывающего теорему. — Когда встретился с Сутом… До этого пацан одним своим присутствием не напоминал, что он на другой стороне баррикад. И Уилл напомнил, и ты решил вернуться к званиям чужаков-недругов? Дрим, помедлив секунду, ведёт головой вверх, пока не видит за плечо Джорджа, затем его глаза стыдливо (впрочем, увидеть это некому) опускаются вниз, и парень поворачивается, кладя голову правым боком на грудь брюнета, чтобы парням было видно его лицо. — Я… Я уже готов был дать нам сдружиться. Впервые с его прихода сюда… он не пытался уколоть, спровоцировать, послушно выполнял указания и… был неплохим собеседником. Поначалу я крепко решил, что его присутствие ничего не сделает, но час за часом, этап за этапом, и я уже стал чувствовать, что невольно открываюсь ему. Более того, я был даже не против открываться! Вариант… Вариант стать друзьями встал после первой ночной битвы, когда он мог предать, бросить меня — но рискнул и остался, и после очень много помогал.       Но потом был Уилбур. Уилбур который наделил меня всеми смертными грехами ни за что, только чтобы создать свою страну, где он будет правителем. И пока Иннит смотрит на него с открытым ртом, как на настоящего старшего брата… Я не могу быть открыт ему. — Но ведь любому нужны близкие люди. Иначе в одиночку ты быстро сгоришь, — Сапнап слегка наклоняет голову вбок, угольные волосы спадают на плечо. Дрим смотрит откровенно и свободно и без раздумий отвечает: — У меня уже есть вы. Парни… просто слабо улыбаются. Ни рывков в объятия, ни стремительных поцелуев — просто молчаливое принятие такой сокровенной истины. Он упал, он отдал им своё сердце — и они держали его. — А почему ты оттолкнул так… таким… жёстким образом? — пальцы Джорджа вырисовывают полоски и круги на зелёной накидке, и масочник подозревает, что тот пишет аббревиатуру трёх заветных слов. Это приятно греет, но вслух Дрим не акцентирует, сохраняя атмосферу магической неозвученности. Вместо этого он, вздохнув, говорит: — А поступил я так отвратительно из-за страха того, что если бы я поговорил с Томми нормально — не смог бы удержаться и сделать как надо — разойтись. Я чувствую себя ужасно, он ведь мне верил, он доверял, а я… Мне так совестно, что я послушал свой страх, но я не мог иначе. Иначе не вышло бы следовать плану и оттолкнуть… Я просто надеюсь и верю, что он поймёт. Он намного более смышлённый парень, чем хочет казаться, — секунда глубокой задумчивости и взгляда «в себя». — Да, думаю, он поймёт, если уже не понял. Разойтись было единственно верным решением, даже Спирит — мой Спирит — говорил, что я не могу оставить открытыми ворота сердца для тех, кто в любой момент может воспользоваться этим во зло мне… Я пообещал ему, моему верному коню, что буду в порядке, и я исполню эту клятву…       Если бы всё было немного по-другому, если бы Уилл не желал так власти, если бы Томми не хотел быть так похожим на «старшего брата»… Я бы задумался над возможностью. Но так… Я не хочу делать вид, что мы друзья. Я устал: смотреть на себя чужими глазами, играть роли, носить маски — даже перед вами, родными. Маски и роли кого-угодно, кроме истинного меня. Это так… опустошает. Они сидят в тишине, без движения, только звуки дождя да редко чирикающие птицы накрывают сцену какой-то умиротворяющей магией. Правая рука Джорджа поднимается и — Дрим думает, что старший положит её ему на щёку, но промахивается с предположением — опускается на волосы. Джордж гладит, как всегда, аккуратно и невесомо, словно только приглаживает встопорщенные от влаги волоски. Масочник готов мурчать. — Думаю, с тебя хватит, — шепчет ему в лоб британец, но так, чтобы Сапнап слышал. — Ты делал так много на благо сервера, шёл против себя, чтобы сохранить такую шаткую вещь — гармонию. Сделал из себя льва — и я даже не могу представить, как это… вообще возможно, если ты, как ты сам говоришь, сильно и много боишься. Это очень… мощно, и я не могу вообразить, сколько на это, должно быть, ушло энергии. Я бы так не смог. — И посмотри сам, — подключается Сапнап, — мы сегодня сразили общую опасность, вместе, общими силами, и, как ты помнишь по разговору на Прайм-пути с л’манбуржцами, даже между бывшими в войне врагами может быть плюс-минус нормальное, мирное общение. Что бы ты ни говорил и не думал, я считаю, сейчас на сервере как никогда мир. Дрим моргает, как кто-то с заниженной самооценкой, когда его хвалят, по-детски нахмуриваясь: — Это значит… — Это значит, ты сделал достаточно, — Джордж спускается ниже и без звука целует его в лоб… Когда-то Дрим читал, что поцелуи в лоб означают гордость. Естественно, об этом он рассказал самым близким людям — двоим его парням, и эти люди не чурались использовать этот невербальный язык, чтобы выразить свои эмоции и чувства. Безмолвно, но очень многословно и однозначно. Да, возможно, то, с чего у них начиналось, было не настоящим, всего лишь приятным удовольствием, взаимонаградой за непростой труд. Трофеем, стоящим больше, чем золото, железо и алмаз — даже в те, ранние времена. Они работали от рассвета до заката и днём и ночью, практически истязая себя, дабы потом без сил и мыслей упасть в кровать в любимые объятия. А ещё и как редко бывало, когда они встречались все втроём. Это было неправильно. Это было практично, полезно для материального аспекта, но неправильно. Не было времени для себя; для раздумий о прошлом, настоящем и будущем, для осмысливания взаимоотношений и себя в них. Не было времени для личности. Поэтому сейчас, когда он готов попробовать начать сначала, Дрим хотел убедиться, что его мир — место, в котором работа и отдых ценятся одинаково. Он готов попробовать заново, дабы наконец наверстать упущенное. Сейчас, когда он наконец видит себя таким, каким он есть, своими глазами, а не глазами кого-то со стороны. Будет непросто. Всё это время плетений нитей кукловода, вплетения их в собственный кокон-защиту не прошло даром и не будет так скоро забыто. Всё это — сложная запутанная история, которую было стыдно рассказать, стыдно распутать кокон и оголится. Но этот этап уже пройден. Это не значит, что все сложности позади. Он только вступает в глубокие тёмные, вязкие и чистые, бурные и тихие воды под названием «человеческие отношения». Но он готов, и больше не будет бояться, ни того, что впереди, ни пройденных поражений.

Ведь поражения — это то, что сделало нас такими; это то, кто мы есть теперь.

Прошлое не отменить. Зато решать, кем быть дальше, мы можем.

<<<----------~~🌳🙏🌄~~---------->>>

Последний лоскуток оранжевого солнца скрылся за горой, и хотя дождь продолжал подсвечиваться, как поющий фонтан, от жёлтого до кораллового, было ясно, что сейчас будет резко холодать. На восточной стороне небосвода тучи почти расступились, демонстрируя уже тёмнеющее небо, от чего облака смотрелись светлее. Очертаниями одна из таких светлых тучек походила на белого коня, свободно бегущего по безграничному небесному полю. Наконец-то на воле. Природа продолжала радоваться долгожданной влаге и отступлению убийственной жары. Пахло озоном. Л’Манбург веселился внутри стен, беззаботно, как дети. Слышалась гитара и периодические взрывы смеха. Томми вернулся в лагерь и сидел на краю бревна, пряча в складках мундира блоба, который там, втайне от окружающих, хорошенько пригрелся (и грел подростка в ответ). Дрим лежал между Джорджем и Сапнапом под тем самым дубом. Молчали, держась за руки и смотря в листья. Левая рука масочника наконец-то была освобождена от бинтов — рана почти зажила, а чёрный след и подавно исчез, как его и не было. Джордж, кажется, погружался в дрёму, Сапнап просто развязал бандану и отпустил волосы на глаза. А Дрим глубоко вдыхал данный момент, наполняясь от края до края тем, что пока было слабым, как огонёк на мокрых, ещё не высушенных углях, но как никогда настоящим. Как бы там ни было, сейчас мир действительно проживал своё лучшее время. Со слов парней — благодаря его усилиям. И теперь он видел это своими глазами. Видел, слышал гармонию вокруг и повсюду. И за это теперь он может точно с уверенностью сказать — несмотря на всё непростое прошлое, как человек:

«И всё равно я достоин любви».

~The end~