Мертвец под прицелом

После купания в реке она чувствовала себя легкой, почти невесомой. Даже душа будто омылась и готовилась к чему-то светлому, того и гляди воспарит. Обычно муторные и нелюбимые дела вдруг переделались будто по волшебству — Ребекка сама не заметила как перестирала гору белья. Мурлыкая под нос старую песенку, она встряхивала и расправляла ткань, развешивая аккуратно, чтобы не было складок. Сорочки, юбки и белье Дэнни поднимало душным ветром, надувало парусом. У нее все получится. Она все делает правильно. Скоро они с Дэнни заживут как прежде. Нет, даже лучше — ни на кого, кроме себя, не надеясь. Еще до полудня все половицы были уложены, внутри голых стен сделалось светлее, уютнее. Чище как-то. И приятно пахло свежеспиленным деревом. Еще Бутч вел себя покладисто и почти не матерился, только зубы стискивал иногда. Если так пойдет и дальше, предстоящий ремонт крыши в его компании станет вполне терпимым. А на сегодня главной задачей было восстановить обвалившуюся трубу. За пару проходов с тачкой Бутч переместил к очагу кучу камней: видно, рука уже не болела и бок более-менее зажил. Это радовало, потому что самой бы пришлось катать тяжелую тачку раз пять, не меньше. — Нужно сколотить помост, — вспомнила Ребекка. — Боюсь, если приставить лестницу к трубе, она все-таки может обвалиться от тяжести. Сдвинув со лба шляпу, Бутч задрал голову, прикидывая высоту. — Незачем, — протянул хрипло. — У нас есть козлы. — На них сложно устоять. Да и не предназначены они для того... Отставив ногу, он прицыкнул зубом. — А кто вообще полезет наверх? — Ты, разумеется. Не могу же я и камни класть, и за тобой следить. — Раз так, помалкивай. Мне помост твой без надобности, довольно будет и того, что есть. Вот же осел упрямый! И что ему стоит сколотить несколько досок? Хорошо, пусть так. Устанет изображать канатную танцовщицу — пойдет и сделает. На дневном перекусе Ребекка поняла, что ее сохнущие чулки болтаются как раз возле головы Бутча, прислонившегося спиной к дереву. Пара дуновений — и ему придется отгонять их, словно назойливых мух. А вскакивать и перевешивать было уже как-то неловко. Да и чего стесняться, подумаешь — чулки. Она-то видела его почти голым... Ребекка мысленно усмехнулась: надо же, как прочно сплелись их жизни. Бутч уже знал ее теперешнюю даже лучше, чем Джон, и находился рядом дольше, чем тот после своего приезда. Где младший из братьев сейчас? Какую попранную справедливость восстанавливает? Ребекка зевнула. А черт с ним, ей надо думать о доме, о заказанных материалах, о крыше над головой. А после: сколько нанять работников, чем засеять землю и где взять денег на новую лошадь, если мерин не переживет пахоты. Бутч ел вяло, что было на него совсем не похоже, и, отставив пустую миску, похромал к колодцу. Она что, переусердствовала с перцем? Вроде нет. Наверняка просто тянет время. Неужели опять придется грозить ему оружием, чтобы пошевеливался? Сколько ж можно? Как только Бутч повернулся, утирая рот, Ребекка швырнула ему под ноги кадушку, брякнувшую битой черепицей, выдала здоровенную толокушу на длинной ручке и отошла подальше. — Приступай. Он взвесил в руках деревянное орудие. — И на кой нужна дробленая черепица? — Раствор будет лучше держать. Вместе с Дэнни Ребекка просеяла песок. Она смешивала сыпучие компоненты так же, как специи для солений. Чем этот рецепт отличается от тех, по которым Ребекка когда-то училась стряпать? Разве что объемом ингредиентов. Потряхивая большое решето, она косилась на Бутча. Тот то и дело перекладывал ручку инструмента из ладони в ладонь — видать, запястья сильно уставали. В прошлый раз подобным орудием довелось пользоваться Ребекке — руки потом тряслись как у пьяницы поутру. Утерев лицо рукавом, ее горе-работник оставил кадушку и снова двинулся к колодцу. И выхлебал аж два черпака. Недоумевая, Ребекка глянула на небо — нельзя сказать, что сегодня так уж жарко, даже облачка изредка скрывают солнце. Складывалось впечатление, что Бутч просто всеми силами желает досадить ей, потому что стоило отправить его с ведром к реке, так и тут он умудрился задержаться: взялся умываться. Что за невезение... Понемногу добавляя воды, они вымесили раствор, потом Бутч приволок козлы и взобрался на них с инструментами и руганью. Ребекка подавала ему то подходящий по размеру камень, то широкую доску с лепешкой вязкого раствора, откуда он черпал нужное количество. Шаткие козлы трещали и скрипели. Каждый раз, когда ему приходилось наклоняться к ней, казалось — не удержится, вот-вот рухнет. Но дело шло. И на удивление быстро и слаженно. Верхушку трубы он выравнивал чистым раствором, забрав у Ребекки доску, и та, освободившись, вышла прибрать под телегу остатки сухой смеси. Еще пригодится. Она даже не успела пересыпать ее из кадушки в более подходящее по размеру деревянное ведро, когда из дома послышался оглушительный грохот. Сверзся-таки! Подобрав юбки, Ребекка метнулась обратно к дверному проему, взлетела по приставленным мосткам. Хоть бы вслед за ним не обвалилась сызнова труба и не проломила новенькие половицы! — Какого дьявола?! Вот говорила же, что нужно сколотить нормальный помост, а не лезть на козлы! Бутч?! Он лежал на полу и почему-то не торопился огрызаться. И не вставал. Обеспокоенная этой неподвижностью, Ребекка опасливо подкралась поближе, опустилась на колени, нервно поправив ремень винтовки. — Бутч?.. Он что, сильно приложился головой? Ребекка потянулась снять шляпу, чтобы осмотреть затылок, нечаянно коснулась лба и замерла: Бутч весь горел. И был невероятно бледен, будто нерадивый врач случайно выпустил ему всю кровь. Склонившись ниже, она несмело похлопала его по щеке, но он и не шелохнулся. Жар вызывал нешуточное беспокойство. На что думать? Тиф? Оспа? Ребекка боязливо отстранилась. Может, просто перегрелся? Он всегда носил жилет застегнутым на все пуговицы, гордо, словно какой-то угнетенный аристократ. Спустя минуту, когда растерявшаяся Ребекка уже собиралась идти за водой, чтобы плеснуть ему в лицо, Бутч открыл глаза, огляделся в замешательстве, приподнимаясь на локте. — Какого... Ребекка глянула на него с злым облегчением. — Ты сознание потерял. Может, объяснишь, почему не сказал, что плохо себя чувствуешь? — Я нормально себя чувствую. Просто неудачно наступил на ногу, — буркнул он, но подниматься почему-то все равно не торопился. Она озадаченно воззрилась на его ноги, мельком глянула в пустые глаза и решительно потянулась к штанине. К той, что красовалась положенным ей же аккуратным швом. Бутч не воспротивился, только откинулся обратно, потирая лицо ладонями. Выше голенища сапога Ребекке открылась распухшая, страшно побагровевшая кожа, натянутая, как барабан. Выглядело скверно. Очень. Она хотела коснуться, но Бутч угрожающе прохрипел: — Не смей. Ребекка нахмурилась. Она была женой рейнджера и уж в ранах кое-чего смыслила. Впрочем, настолько запущенной ей видеть еще не доводилось: все оказалось даже хуже, чем она успела предположить. Для него уже любое прикосновение, даже легкое, поверхностное, ощущалось подобно удару ножа. Ребекка не понимала, как он вообще мог наступать на ногу без криков. Склонившись, она снова приложила ладонь к его лбу — Бутч недоуменно распахнул глаза, дернулся от неожиданности. Горячий. Очень. Ребекка отстранилась, убирая выбившуюся из узла прядь волос, выдохнула. — В рану попала инфекция. — Нет, — он сел, раздраженно одернул штанину. — Она уже выглядит лучше. Само заживет. — Бутч, там гной. У тебя жар, — попыталась втолковать упрямцу Ребекка. — Если ничего не делать, он сварит тебе мозги за пару дней. — Я же сказал, заживет само! — рявкнул он, зло оскалившись. Ребекка отпрянула, задохнувшись возмущением. — Черта с два! А знаешь, что? Давай, пока ты еще держишься на ногах, я выдам тебе лопату — выкопаешь себе могилу! Чтоб мне потом не пришлось терять целый рабочий день, хороня твои гнилые останки! Она вскочила, едва не наступив себе на подол, обтряхнула руки об фартук, будто сбрасывая с себя всякую ответственность, и сбежала по мосткам вниз. Вот и разгадка его меланхоличного поведения, подозрительного молчания и нежелания делать помост: на последнее у него просто не было сил. Все ушли на то, чтобы терпеть боль. Господи Иисусе, какой осел! Скрипя зубами от ярости, Ребекка встряхнула кадушку, досыпая сухую смесь в ведро — от резкого движения часть просыпалась мимо, — запихнула его под телегу. Развела огонь, придвинула к кострищу миску с замоченной фасолью. Взболтанный мучной соус плеснул случайно в пламя, и угли тут же обиженно зашипели, а упавшая клякса подернулась чернотой. Очень скоро его нога тоже так почернеет. И в ней заведутся личинки. Ребекку передернуло: все ее существо протестовало против губительного бездействия. Каким бы ни был выродком Бутч Кавендиш, он человек, и смотреть на его мучения ей вовсе не хотелось. Через час она, нарочито громко топая, снова поднялась по мосткам. Бутч был там же, только устроился поудобнее, подтянув себя ближе к очагу, и теперь сидел, привалившись спиной к холодным камням. — Эй, — позвала Ребекка, скрещивая на груди руки. — Ты есть будешь? Он слабо качнул головой из стороны в сторону. Поджав губы, Ребекка ушла. Снова вернулась уже после захода солнца, хотела связать, но, увидев жалко трясущуюся в ознобе фигуру, передумала, отступила. Уложив сына, она просто взяла винтовку и отправилась в дом, села у противоположной стены, закутавшись в одеяло. Керосиновый фонарь, оставленный ровно между ними, едва освещал его бледное лицо. — Это ты, молодая вдова? Кого еще он ожидал здесь увидеть? Демона, пришедшего, чтобы уволочь его в ад? — Я. После Бутч, похоже, потерял сознание, потому что вряд ли позволил бы себе стонать в ее присутствии. Ребекка могла только догадываться, насколько гниение уже отравило его кровь, и принесут ли ее действия хоть какую-то пользу, если она вдруг решится вскрыть нарыв без его согласия, связав, как барана. Она бесшумно подобралась ближе, заглянула в бескровное лицо. А ведь еще вчера он весело перебрехивался с ней, скаля в ухмылке крепкие зубы. Бутч снова застонал, его сотрясало в лихорадке. Ребекка стянула с себя одеяло, накрыла страдальца, тот на мгновение разлепил затуманеные глаза, мазнул бессмысленным взглядом. Кутаясь в шаль, она отползла обратно к стенке, обняла колени руками. К рассвету все тело затекло. Ребекка открыла глаза, завозилась, пытаясь разогнуть одеревенелые ноги и подняться. От очага тут же донеслось: — Ты здесь? — Да, — она осторожно приблизилась. Боль стерла вечно пренебрежительное выражение с его лица, сделала его по-мальчишески беззащитным, испуганным, а под глаза, обрамленные нездоровой краснотой, положила глубокие тени. Бутч запрокинул голову, упираясь затылком в камни очага, решаясь на что-то, сглотнул сухо. — Режь. Заволновавшись, Ребекка коротко кивнула, побежала к палатке, метнулась к костру. Разбуженный суетой Дэнни беспокойно округлил глаза, вскочил с постели. Наскоро разогрев сыну вчерашнюю порцию ужина, от которой отказался Бутч, она начала готовиться. Для нее ни о каком завтраке не могло быть и речи — от страха желудок сжался до размера наперстка, вряд ли туда поместился хотя бы кофе. Не пожалев простыни, Ребекка разодрала ткань на повязки, сложила аккуратно стопкой и вместе с чайником накипяченой воды оставила в доме, чтобы были под рукой. Выбрала нож. Его собственный, отнятый еще в первый день, брать не захотела. Глупо, ведь сталь там получше, чем у кухонных, потихоньку подтаивающих от постоянных заточек, но подумалось — тот нож умеет причинять только вред, зло, смерть. Да и привычная, удобно ложащаяся в ладонь рукоять придаст ей большую уверенность для точного надреза... Небольшое курносое лезвие заскользило по точильному камню с ровным шкрябающим звуком. Каково Бутчу слышать его, если у нее самой от шершавой мелодии с металлическим напевом холодеет в груди? Слышать и знать, что с этим ножом сейчас она придет к нему, коснется мертвеющей плоти, причинит невыносимую боль? Железо с тонким присвистом двигалось по оселку, матово взблескивало на солнце. Несмотря на раннее прохладное утро, спина взмокла от пота. Ребекка мысленно пыталась себя успокоить, приободрить: ну, резала же она кроликов, индюшек, кур, в конце концов. Своих, взрощенных с цыплячьего возраста. Чем это сложнее? Ему же не голову надо отсечь — всего лишь вскрыть рану и убрать больную мертвую плоть. Придирчиво осмотрев лезвие, Ребекка сполоснула нож в воде, вытерла насухо чистым полотенцем. То, что она закончила точить, Бутч тоже, конечно, услышал. Из города, помимо досок, с ней в телеге приехали две бутылки кукурузного виски, и сейчас Ребекка достала одну, прижала к груди вместе с ножом, выдохнула. Дэнни переминался с ноги на ногу в дверном проеме, боязливо косясь в сторону очага. Она потрепала его по голове, подтолкнула наружу. — Тебе незачем на это смотреть. Рыжая опять куда-то убежала, найди ее. Тот послушно кивнул, спрыгнул с мостков и, подобрав с земли прутик, отправился на поиски курицы. Оттерев вспотевшие ладони о фартук, Ребекка вошла внутрь. Истерзанный ожиданием больше, чем болью, Бутч лежал, подоткнув скомканное одеяло под голову, и сразу потянулся к ножу. — Дай. Тронул подушечкой большого пальца острие. Кивнул. Чувствуя, как обмирает все внутри, Ребекка забрала нож и взамен сунула в бледные пальцы стеклянное горлышко бутылки. Нервно потерев ладонью лицо, Бутч сделал несколько больших глотков, не дрогнув лицом, словно пил колодезную воду. Сама она, позабыв о брезгливости, приложилась для храбрости сразу после него и чуть не задохнулась от крепости. Только это не подействовало — нож, судорожно стиснутый, все равно мелко подрагивал в напряженной руке. Она села верхом на его бедро, покрепче стиснув ногу коленями. Тяжелое дыхание сзади участилось, стало рваным, хриплым от волнения. У самой Ребекки бешено колотило сердце, живот скручивало холодной липкой дурнотой. Склонившись над раной, она прочно прижала ногу выше красноты свободной рукой. Нож едва коснулся туго натянутой кожи — изнутри брызнуло, плеснуло тошнотворной волной. Ребекка почувствовала, как Бутч под ней судорожно забился, заскреб ногтями по доскам пола. Пересиливая себя, она, не останавливаясь, вела лезвие дальше, полностью раскрывая рану. Кожу вокруг разреза заволокло освободившейся желто-тягучей массой, и Ребекка поспешно схватила чайник, тряпки, промывая внутренности раны, заливая весь пол вокруг. Даже нашла в себе силы разозлиться на собственную недогадливость — следовало бы заранее подложить под ногу хоть ветошь какую. Оглянулась на мгновение назад: запрокинув голову, Бутч хватал ртом воздух, лицо его приобрело мертвецки-серый оттенок, глаза помутнели. После того, как весь гной отошел и промытая рана показала свое сизо-розовое нутро, тошнота почти отпустила. Дрожащими пальцами Ребекка смыла с ножа липкую жижу, подумав, плеснула на чистую тряпицу виски, обтерла лезвие — медлила в попытке набраться храбрости и довершить начатое. — Не тяни. Не хочу остаться калекой. В его глазах — неприкрытый страх и отчаяние. Если она не уберет рыхлую омертвевшую плоть, все начнется сначала. Бутч дышал теперь мелко, поверхностно. И старался на рану вовсе не смотреть. Он боялся. Боялся худшей боли и, после всех испытаний, остаться без ноги, боялся брезгливой жалости во взглядах других, не желал в будущем слышать насмешек, не хотел унижений. А уж если Рэд Харрингтон прознает... Ребекка вдруг подумала, не отводит ли она руку вселенской справедливости, помогая, но кому? Бутчу Кавендишу, которого ненавидят, презирают и боятся все! Приговоренному к повешению убийце! — Не останешься, — она дернула плечом, холодея от собственной беспомощности. — Ногу отнять я все равно не сумею, так что... Если начнется гангрена, он просто умрет. — Да лучше сдохнуть. Приподняв его колено, она пропустила над раной веревку, затянула посильнее, надеясь, что это хоть как-то поможет. Несколько раз глубоко вздохнув, Ребекка снова склонилась, примериваясь. Нож скользнул в рану. Она старалась резать быстро, не мучая излишней своей нерешительностью и сомнением в успехе, но плоть поддавалась неохотно, туго. Бутч дернулся, замычал протяжно. Несмотря на жгут, все тут же залило открывшейся кровью, ухудшая обзор, напитало брошенные после промывания тряпки. Не выдержав пытки, Бутч закричал. Сначала глухо, сквозь стиснутые зубы, сдерживая себя изо всех сил, потом в полный голос, надсадно, страшно. Чувствуя, как по вискам течет пот, и едва не плача, Ребекка крепче вцепилась в ногу, забормотала: — Тише, мой хороший... Не дергайся. Прошу, потерпи еще минутку... Ты же умничка. Повторяя это снова и снова, словно заклинание, она резала, снимая мертвое мясо. Слова успокаивали больше ее саму, чем Бутча: сквозь собственный хрипнущий крик тот вряд ли мог услышать хоть что-то. Тело его выгибалось и тряслось, желая освободиться от невыносимой боли. Под пальцами стало скользко от струящейся крови, и она испугалась — не удержит. Но нечеловеческий вой сзади, от которого внутри все переворачивалось, вдруг оборвался, Бутч затих и обмяк. Судьба сжалилась над ним, лишив сознания, и Ребекка возблагодарила всевышнего — она знала только один надежный способ остановить кровотечение, и надеялась успеть воспользоваться им, пока Бутч ничего не чувствует. Она быстро очистила рану до конца и отложила нож. Попыталась сильнее затянуть веревку, чтобы остановить кровотечение. Получалось плохо — у нее мало сил и совсем нет в этом опыта. Потерю крови она ожидала, не ожидала такого напора даже при наличии жгута. Значит, срезая мертвое, она неосмотрительно задела крупный глубокий сосуд, который просто так и не перетянешь, чтобы дать крови свернуться самой. В отчаянии Ребекка оставила безсознательного Бутча, рванулась к палатке, потом к костру за спичками, и скорее, скорее, пока не очнулся, — назад. Лучше пусть будет ожог, чем он истечет кровью, когда все уже почти закончилось. Промокнула тряпкой дно раны, сыпанула черных колючих зерен пороха и тут же поднесла зажженную спичку. Пахнуло горелым мясом, едким дымом вышибло слезу, горло запершило, стиснуло спазмом. Поспешно оттерев глаза, Ребекка увидела, что яркая кровь больше не хлестала неудержимо, лишь едва сочилась — огонь заварил ей выход, — и почувствовала себя победительницей. Слабо улыбаясь, она подползла к голове Бутча, прижалась ухом к губам, убедиться, что тот все еще дышит, отвела от его лба прилипшую прядь, и, неожиданно для себя самой, погладила трясущейся ладонью по волосам. Вдохнула полной грудью. Голову обморочно обносило, и Ребекка еще с минуту просто сидела рядом, прикрыв глаза и пытаясь прийти в себя. Потом, путаясь в юбках, быстро прибралась вокруг, собрала испачканные тряпки, оттерла, как смогла, потемневшие от пролитых гноя и крови половицы. Посчитав, что времени прошло достаточно, начала аккуратно ослаблять жгут. Крови почти не было, а иссеченная плоть быстро покрылась вязкой прозрачной сукровицей — организм вступил в борьбу, изгоняя из раны последнюю грязь телесными соками, закупоривал вход новой заразе. Ребекка осторожно, стараясь не шевелить ногу, наложила слабую повязку, чтобы защитить рану от вездесущего песка. Тень от трубы значительно сместилась, двигаясь по кругу, укоротилась. День набирал обороты. Бутч очнулся, когда она уже забеспокоилась. Выгоревшие ресницы дрогнули, взгляд, поначалу расфокусированный, непонимающий, метнулся к ноге. Он сипло выдохнул: — Все? — Все. Все закончилось. Ты молодец. Пропустив под затылок руку, Ребекка приподняла тяжелую голову, приставила ко рту носик чайника. Бутч пил жадно, то и дело стукаясь зубами об железный край, вода проливалась по подбородку, впитывалась в ткань рубашки. На какое-то мгновение Ребекка почувствовала глубокое единение с ним: они оттолкнули смерть вместе, — и что-то материнское, нежное: он лежал головой почти у нее на коленях, почти в объятьях, доверчиво, словно захворавший ребенок. Устроив его поудобнее на свернутом одеяле, Ребекка оттерла измученное лицо от пота и потеков непроизвольных слез. Кое-как соорудила сверху навес из еще одной простыни, чтобы беспощадное солнце не смогло причинить Бутчу вред. Повреждений ему и без того хватает. Усталость и нервное напряжение давали о себе знать — ей хотелось упасть тут же и спать, спать, спать... Нет, нужно подниматься, нужно накормить Дэнни и самой хоть что-то съесть — от слабости ноги дрожали, как у старухи. И куры. Не забыть дать им зерна. Ничего удивительного, что одна постоянно норовит сбежать, она бы тоже сбежала. А еще хотелось поскорее содрать перепачканное платье, поскорее смыть с себя весь этот кошмар. Строительство по понятным причинам откладывалось, да и, чтобы начать возводить крышу, Ребекке нужно съездить в город за заказанными материалами. А как оставить беспомощного Бутча одного? Накипятив воды, она проварила в ней зеленого лука и несколько зубчиков чеснока. Примитивное средство, но очень действенное. К тому же им можно не только промывать раны, но и внутрь полезно употреблять, так Дэн говорил. А пить Бутчу сейчас требовалось как можно больше — крови он потерял достаточно. Или ей так казалось? В любом случае, Ребекке не хотелось, чтобы после всех ее трудов он умер от "пустого сердца". Она оставила чайник совсем рядом, чтобы дотянулся, если ее не окажется рядом. Дэнни, вглядываясь в распластанное на полу бессознательное тело, тревожно спросил: — Мам, он умрет? В голосе его не было ненависти, лишь беспокойство. Он повстречал достаточно смертей, чтобы не желать видеть еще одной. — Вот еще, — фыркнула Ребекка, хотя для себя самой у нее такой уверенности не нашлось. К вечеру ситуация ухудшилась — тело ответило на новые повреждения. Впав в забытие, Бутч трясся в ознобе и время от времени стонал. Длинно, на одной ноте. Жар как будто еще усилился, хотя куда уж больше, он и так весь пылал. Голова его перекатывалась из стороны в сторону, роняя смоченные холодной водой компрессы. Ребекка старалась надолго не оставлять его, она и на ночь устроилась тут же, на расстоянии вытянутой руки, спала вполглаза, урывками. Винтовка, прислоненная к трубе очага, была забыта: сейчас она только мешалась. Когда горячка достигла своего пика, Ребекка решительно расстегнула пуговицы жилета, зло содрала с него рубашку и принялась обтирать безвольное тело разведенным уксусом. Впалый живот беззащитно вздрагивал и поджимался, вместе с прерывистым дыханием дуги ребер вскидывались, тут же опадали резко, выталкивая стон, а руки безуспешно пытались обхватить себя, защитить от неприятно-влажных прикосновений. Ребекка мягко отводила их, бормоча что-то неразборчиво-успокаивающее, ласковое. Ветер, свободно гуляющий между стен, выстудил воздух, и это тоже помогло немного сбить жар — Бутч притих и перестал метаться. Повинуясь внезапному порыву, Ребекка снова гладила его по лбу, убирала с лица спутавшиеся пряди волос, повторяя, что все будет в порядке. Впавший в глубокое забытие, ее пленник, неожиданно превратившийся в пациента, поворачивал голову, неосознанно подставляясь под ее руку. Как только взошло солнце и дало достаточно света, она осторожно размотала повязку. Пугающая краснота заметно уменьшилась, живучему Бутчу определенно полегчало, он уже не терял то и дело сознание, не бредил и дышал почти ровно. Жар спал и, несмотря на то, что не ушел совсем, никакой опасности больше не представлял. Проснувшись следующим утром, Ребекка обнаружила Бутча, глядящего на нее с любопытством, и поняла, что надобность сторожить его жизнь совершенно отпала. Теперь-то он точно не умрет. По ее мнению, он поднялся на ноги слишком рано, и хоть ходил осторожно, медленно, Ребекке все казалось, что потревоженная рана может опять нагноиться. Бутч на ее ворчание огрызнулся в своей излюбленной манере. Момент слабости минул, и он предпочел снова держаться обособленно. Но Ребекка не пожелала пускать все на самотек, уперлась и заставила его терпеть ежедневную смену повязки, чтобы самой пристально контролировать заживление. Никакой благодарности она, конечно, не дождалась. По крайней мере, словами. Но, как только Бутч смог самостоятельно передвигаться, он потрудился набрать на берегу мелких округлых голышей и выложил перед очагом защитный "фартук", используя оставшийся раствор. Ребекка и сама планировала оградить деревянный пол от случайного попадания раскаленных угольков, пустив в дело осколки старой черепицы, но разноцветные речные камни смотрелись настолько необычно и эффектно, что она ошарашенно протянула: — Как красиво... Бутч нахмурился, пошвырял инструменты в ведерко и бросил через плечо: — Не тронь. Не схватилось еще. И торопливо вышел, припадая на ногу. Оправившись, он похудел еще больше, и выстиранная одежда теперь висела на нем, как на высохшем столбе, обвитом стальными мышцами-тросами. Глядя вслед, Ребекка старалась воскресить в себе чувство здорового страха или хоть настороженности. И не могла. Страница перевернута. Снова начинать привязывать его к дереву будет как-то неловко. И стоит ли вообще возобновлять эту унизительную для него и утомительную для нее ежевечернюю процедуру? Между ними едва наметилось шаткое перемирие, портить которое своим недоверием совсем не хотелось. С другой стороны, Бутч есть Бутч, он опасен и непредсказуем, да и то, что он ночует в стенах ее будущего дома, Ребекке не особо нравилось. Рубец обещал быть огромным и ужасно уродливым. Самому Бутчу на очередной шрам, по всей видимости, было глубоко плевать. Ну да, не барышня же. Он на ногу не смотрел даже, пока Ребекка меняла ему очередную повязку, сидел, отвернувшись и глядя в пустое окно. С этого ракурса разорванной губы видно не было, и она вдруг подумала, что Бутч, пожалуй, хорош собой. Тут же испуганно отогнала от себя крамольную мысль, глянула искоса на резко очерченный профиль — не заметил ли, не догадался по лицу? С горечью подумала, что вот оно, оказывается, как действует на нее одиночество... Да и работа совместная сблизила их, заставила притереться друг к другу, научила сосуществованию. А древние инстинкты? Их тоже не сбросишь со счетов: заботиться о мужчине одна из главнейших обязанностей женщины. Тут Бутч повернул к ней голову, недовольно проворчал: — Долго еще? — У тебя разве назначена встреча? — Рыбы наудить хотел. — И теперь боишься, что она тебя не дождется? Нет, не особо-то он и хорош. Вот Джон, тот был красив. Даже после многодневной погони по пустыне за этим бесом, угрюмо сидящим сейчас перед ней, даже со щетиной и в пропыленной насквозь одежде. Его мягко вьющиеся пряди волос так и просились под пальцы, а еще по-юношески округлая щека была неправдоподобно нежна... Ни в какое сравнение с обветренной кожей и космами этого висельника. Да, Джон красив, только вот много ли проку ей с его красоты вышло? Он предпочел и дальше играть в свои игры, любезно предложив Ребекке уехать, и именно сейчас она поняла, как сильно обмелели ее чувства к младшему из братьев Рид. Застыв в дверном проеме, Ребекка оперлась о прохладные камни плечом, сложила на груди руки, наблюдая, как Бутч с удилищем спускается к реке, а вслед за ним, по-заячьи подскакивая, спешит Дэнни. Этот вынужденный перерыв в работе почему-то не раздражал Ребекку, наоборот, вызвал странное умиротворение. Вечером она прихватила початую бутылку виски и медленно поднялась по мосткам в дом. Готовясь ко сну, Бутч в дальнем от входа углу комкал обтрепанный плащ, собираясь использовать его вместо подушки. Аккуратно сложенное одеяло лежало рядом. Внезапно смутившись, Ребекка приостановилась, спросила зачем-то: — Можно? Бутч недоумевающе моргнул. — Это твой дом, Рид, — в хриплом голосе послышалась насмешка, заставившая Ребекку мгновенно разозлиться. По большей части на себя. — Хорошо, что ты помнишь об этом, Бутч. Надеюсь, ты удобно здесь устроился? — теперь пришла его очередь гневно сверкать глазами на ее ядовитый намек, и Ребекка поторопилась примирительно махнуть рукой. — Ладно, я не за этим пришла. Утром мы с Дэнни съездим в город, а по приезду возьмемся, наконец, за крышу. Сегодня последний день нашего отдыха. Она протянула ему бутыль и качнула в воздухе кружками. Бутч, все еще сидящий на полу, взял склянку, повертел в руках, глянул хмуро снизу вверх. Потом резко свинтил крышку. Ребекка опустилась на пол, подобрав под себя ноги и расправив подол, поставила кружки на пол. Плеснув в них виски, Бутч осушил свою одним длинным глотком, быстро облизнул губы. Не глядя на Ребекку, спросил: — Ну и что за пытки ждут меня в ближайшее время? С чего это начнется? Ребекка отпила чуть-чуть, подождала, пока глоток огненным шаром не скатится вниз по горлу. Продышавшись, с необъяснимым для нее самой вдохновением начала рассказывать про балки, стропилы и обрешетку. Хлебнув еще, методично водила пальцем по полу, пытаясь невидимым чертежом показать каждый этап нагляно. Бутч поглядывал лениво. Непонятно, ее слушал или стрекотание сверчков за стеной. Ребекка прервалась, наблюдая за тем, как он снова плеснул себе в чашку. — Черепица тяжелая. Увезешь с города за один раз? Она закусила губу. До черепицы было так далеко, что она еще и не думала об этом. — Не знаю. Бутч поболтал рукой, сотворив в чашке небольшой водоворот, глотнул на этот раз не спеша, обстоятельно, даже глаза прижмурил. Хотя чем там наслаждаться можно, Ребекка понять не могла: это ж не дорогущее выдержанное вино из личных запасов мистера Коула, послевкусие от которого хотелось подольше удержать на языке. Ребекка влила в себя остатки из чашки. Ей от этой бутылки нужно было только тепло — по сравнению с натопленной палаткой, где тихо сопел сейчас сын, здесь было весьма холодно. Зябко передернув плечами, Ребекка поплотнее закуталась в шаль и оглянулась на очаг. Проследив за ее взглядом, Бутч спросил: — Зажжем его? О... Наверное, и ему от виски нужно было то же, что и ей. Зря она язвила насчет того, что он тут устроился чересчур шикарно для приговоренного к смерти. Кивнув, Ребекка поднялась первой. — Я принесу спички. За ними пришлось лезть в палатку — близость реки давала о себе знать, и снаружи за ночь те отсыревали, поэтому возле кострища она больше их не оставляла. Дэнни крепко спал и даже не услышал крадущихся шагов. Нашарив коробок возле печки, Ребекка подкинула в ее ненасытное нутро пару деревяшек и, поправив одеяло сыну, бесшумно выскользнула обратно. Где-то внутри на секунду уязвило стыдом за то, что не ложится сейчас спать как должно, а собирается устроить нелепый пикник с любителем нетрадиционной кухни. Бутч уже притащил в дом охапку распиленных на дрова досок, и, после небольшой суеты с розжигом, оба переместились поближе к огню. Он устроился напротив, прижавшись спиной к камням очага и вытянув ноги. Ребекка хотела наполнить чашки, но они каким-то образом оказались забыты в углу, а отходить от теплого очага не было никакого желания, и, дернув плечом, она сделала глоток прямо из горлышка, передала пойло Бутчу. Не так давно они пили из одной бутылки, чего уж теперь-то кривиться и жеманничать. Повернувшись в профиль, Бутч утвердил локоть на согнутом колене и глядел в огонь, покачивая склянкой. Ребекку разморило. Жар от виски согревающими токами растекся от живота по всему телу, заставив руки обмякнуть, а плечи расслабиться. Она наблюдала за игрой бликов и теней на полу перед собой, на своем платье, на лице Бутча, черты которого заострились, стали еще более тонкими, еще более хищными. Только глаза оставались такими же яркими, даже в полумраке, будто навсегда впитали в себя неистовую голубизну утреннего неба. Он поднес горлышко к губам, хлебнул, почти его не коснувшись, и вернул бутылку ей. Вдали взлаял койот, за ним другой, начиная обычную ночную перекличку — Бутч инстинктивно повернул голову на звук, вслушивался, пока плачущий вой не затих. Ребекка этих тварей терпеть не могла. Наверное, это отразилось на ее лице, потому что Бутч, бросив на нее взгляд, ухмыльнулся. — Ты что, боишься их? Ребекка медленно выдохнула. — Не боюсь. Просто беспокоюсь за кур. Отвернувшись, она сделала несколько мелких глотков и поставила бутыль между ними. — Винтовку-то в палатке, что ли, забыла? Как кур своих защищать будешь? — он усмехнулся, склонив голову к плечу. — Как сама защитишься? Не страшно тебе наедине со мной? — Предполагалось, у нас перемирие. Разве нет? Я тебе жизнь спасла. Он бросил на нее хитрый взгляд из-под полей шляпы. — Для начала ты должна была спросить себя, вдова Рид, имеется ли вообще у Бутча Кавендиша чувство долга. — Это я и так выяснила, — она дотронулась до выложенного "фартука" перед очагом. Бутч фыркнул, не принимая в расчет такую мелочь. Тогда Ребекка дернула плечом и пояснила: — Ты ведь не дурак и точно не желаешь, чтобы рейнджеры снова повисли у тебя на хвосте, значит, убивать меня не станешь. А на насильника что-то ты не особо похож. Да и от тебя этого ожидать не следует, ведь ты сожрал сердце Дэна. Она снова потянулась к бутылке, сделала решительный глоток. — И что с того? — нахмурился он. — Не вижу никакой связи. — Ты думал, его сердце полно силы и храбрости. Но ты ошибся, Бутч Кавендиш! — ехидно улыбаясь, Ребекка бесцеремонно ткнула его пальцем в плечо. — Оно полно холодного безразличия. Потому-то я не боюсь, ведь теперь я тебе безразлична, как была безразлична Дэну. В роли женщины я тебя не заинтересую. Бутч задрал подбородок, покосился с неодобрением. — Я проглотил его сердце, а не член. Ребекка фыркнула, едва сдержав неприличный хохот. Бутч казался до смешного невозмутимым, забрал из ее рук бутылку, отпил — острый кадык метнулся вверх, плавно опустился обратно. Не всерьез, только, чтобы поддразнить его, она спросила: — Так, значит, я не права? Я тебя привлекаю? Бутч нахмурился, молча сделал еще глоток, протянул ей склянку. Не дожидаясь, пока он выдумает какую-нибудь колкость, Ребекка, не пригубив, отставила ее за спину. Подалась вперед и прижала ладонь к щеке, давно забывшей, что такое ласка. Провела нежно большим пальцем. Он сразу напрягся, настороженно застыл, впился глазами в ее лицо, обшаривая в поисках подвоха. Подобрался весь, словно дикий зверь, впервые ощутивший на себе человеческую руку и не решивший еще — откусить дерзнувшую, уклониться, или пусть себе гладит? Это Дьявол, не иначе, вселил в нее чувство странного, нездорового ажиотажа, когда страшно от своей безрассудности и жарко. Ребекка придвинулась ближе. — Так как, Бутч? Что скажешь? Тот сглотнул, пробормотал чужим низким голосом: — Ты в своем уме, женщина? Думаешь, я поступлю благородно и откажусь? Она склонилась ближе и прижалась губами к изуродованному рту. Бутч ответил после секундного замешательства, сначала ошарашенно, недоверчиво, потом все увереннее, настойчивей. Подхватив под бедро через множество юбок, рванул на себя, принуждая сесть сверху, и тут же легко, почти неощутимо провел рукой по спине. Снизу вверх, между лопаток и выше, осторожно обхватил ладонью шею под затылком. Она ощущала жесткую неподатливость рубца на его верхней губе и неожиданную мягкость нижней, а во рту — сладко-древесный привкус крепкого виски. Закинув руку Ребекки себе на плечо, Бутч ухватил ее поперек талии, притягивая к себе покрепче. Она сдавленно охнула, засмеялась тихо. А пальцы уже своевольно расстегивали мелкие пуговки жилета. Бутч тяжело дышал где-то возле шеи, раздирая шнуровку платья. Под грубыми ладонями смялась тонкая ткань, открывая грудь, к которой тут же сухо припали торопливые губы; щетиной, так и не ставшей полноценной бородой, до жарких мурашек покалывало кожу. В груди разлилась горечь неуместной нежности, переполнила собой, сжала глупое женское сердце. Избавив его от рубашки, Ребекка обхватила горячую голову, силой подняла к себе лицо, снова нашла губами губы. Он выдохнул резко, почти со стоном, не открывая глаз. Пальцы его, лихорадочно изучающие спину, крепко стиснули кожу и тут же испуганно отпустили, замерли, поглаживая чуть ли не виновато. Такой Бутч для нее — откровение, и Ребекку охватило желание заверить его, что это вовсе не было так уж болезненно. Не хотелось нарушать тишину. Словно, пока они молчат, это все почти не по-настоящему, как будто во сне, легко позволяющем свершиться запретному. И неожиданно возникшее желание действительно стало похоже на какое-то колдовское наваждение — Ребекка не узнавала саму себя. Томление внизу накатывало, обжигая сладким стыдом и предвкушением, требовательно ширилось, вынуждая с нервным бесстыдством льнуть к Бутчу всем телом. Вцепившись в взлохмаченные волосы, она прижалась поцелуем к твердому шраму, пробуя кончиком языка гладкость серебряного зуба под ним. Жесткие ладони тут же спустились на ягодицы, сдавили, заставив вмяться, почувствовать его острое желание сквозь ворох нижних юбок, сквозь плотную ткань брюк. Поддержав под спину, он уложил Ребекку на сброшенные вещи, одновременно сдергивая последние одежды. Отстранился на мгновение — оглядеть ее всю, — глаза мутные, шалые, грудь ходуном ходит от дыхания. Ребекка нетерпеливо потянулась, притянула его к себе. Он поддался, опустился сверху, опираясь на локоть, шершавая ладонь другой руки бегло прошлась вниз по бедру, обхватила, встягивая ее ногу себе за спину. Ей нравились его грубоватые ласки, эти жадные объятья, в которых он то и дело сдавливал ее — ни вырваться, ни шелохнуться, — хрипловатое дыхание с ней в унисон. Не очень умелые поцелуи, быстрые, будто он крал их, кружили голову и больно задевали сердце. Отбросив стеснение, Ребекка гладила узкую спину, ощущая ладонями хаотичный чертеж старых шрамов; подавалась навстречу, коротко шепча на ухо, что ему сделать, чтобы доставить ей удовольствие. Даже перед собственным мужем она не была настолько раскрепощена и в постели играла роль хорошей жены, но сейчас ей было по-настоящему хорошо. Движения Бутча, становившиеся все более лихорадочными, резкими, с каждым рывком приближали ее, подталкивали все ближе и ближе, вынуждая давиться сбивающимся сердцебиением, дрожать и стремиться навстречу. Поднимающийся снизу вверх жар, понемногу захватил ее всю, целиком, до кончиков ногтей. В исступлении она попыталась крепче обхватить его тряскими от напряжения ногами. С губ непроизвольно слетел жалобный стон, пальцы впились в спину, все тело напряглось. Он что-то почувствовал, подхватил под плечи, под спину, намертво вжал в себя, двигаясь, двигаясь. Ребекка задержала дыхание, поглощенная сладким предчувствием — вот, сейчас, — и тут же выдохнула длинно, отрывисто, в такт спазмам хлынувшего удовольствия, запрокинув голову, насколько позволила хватка железных рук. Уже не сдерживаясь, Бутч торопливо догнал ее несколькими движениями бедер, задрожал, вминаясь лицом ей в шею. Ребекка ощущала как он затихает под ее ладонями, как потихоньку расслабляется каждая мышца, чувствовала выравнивающееся дыхание на своей коже. Его длинные волосы щекотали грудь. Бутч отстранился нехотя, медленно поднялся на ноги. Огонь совсем погас, и в темноте его почти не было видно, только светлый неясный силуэт. Открытая ночному ветру разгоряченная кожа сразу зябко взялась мурашками, и Ребекка поежилась, повернулась на бок, подбрасывая в угли несколько деревяшек. Осторожно подула. Обиженное невниманием, пламя разгоралось неохотно. Она старалась не смотреть ни на что, кроме очага, и вздрогнула, когда на нее мягко свалилось одеяло, а Бутч устроился рядом, сзади. Горячий, словно чугунная печка в палатке. Между лопаток скребнуло щетиной, он легко сдвинул ее к себе и придавил сверху рукой. Силясь держать глаза открытыми, Ребекка еле дождалась пока он заснет — пригревшись, отчаянно не хотелось уходить. Осторожно, сдвигаясь по волоску, она выбралась из-под тяжелой руки. Температура воздуха уже успела упасть достаточно, чтобы порыв ветра показался ледяным и хлестким, полным неприятно острых песчинок. Ребекка подхватила с полу скомканное платье, кое-как накинула на себя. Постояв несколько мгновений, сунула в огонь еще дров и тихо выскользнула из дома — ей нужно к сыну. Что, если Дэнни проснется, а ее нет? Глупости, он привык к ее отсутствию, пока она выхаживала Бутча. Да и не маленький, не боится уже. Где-то в глубине обожгло горьким осознанием: не к сыну она бежит, а от своей слабости.