Ледяная клетка

Утро встречает их промозглой сыростью и жжением в синяках и ссадинах. С листвы и трав ещë не сошла утренняя роса, хотя уже два часа как наступил безрадостный холодный рассвет — кажется, будто солнце не хочет выходить на своë привычное место, чтобы не освещать собой позор, покрывший сынов Нарнии. Эдмунд вымотан. Трава пригибается под ногами, окропляя мелкими бисеринками росы окровавленные сапоги. Эдмунд гипнотизирует взглядом розовато-красные разводы на ткани и коже, шагает механически. В голове тугими ужами роятся тысячи мыслей, переплетаясь, завязываясь узлами между собой, и это причиняет боль почти физическую, наравне со сжимающимся в груди сердцем. Перед мысленным взором застряла одна-единственная пожираюшая душу картина: внутренний двор замка Мираза с высоты грифонового полëта, а в нëм — десятки и десятки тел, распластавшихся в разных позах по каменной брусчатке. Они лежат там и тут, истекают кровью, кто-то ещë жив, но это ненадолго. И Эдмунду больно, до внутреннего крика мучительно смотреть на это, но и отвернуться он не в состоянии. Это его народ. Их народ. И он погибает. По их вине. А ведь план был хорош. Эдмунд принимал участие в его составлении и приложил немало сил, чтобы вышколить схему проникновения до идеала. Он не остановился даже перед бронебойным упрямстовом Питера, ибо, пусть в Верховном Короле и играло неуëмное стремление доказать свою значимость и всë везде решать самому, Эдмунд ни при каких обстоятельствах не позволил бы ему идти на неоправданные риски. Невольно вспоминается потрясëнно-уважительный взгляд Каспиана, каким он одаривает Справедливого Короля после одержанной тем победы в словесной баталии. Эдмунд пытается улыбнуться, но улыбка отдаëт солью непролитых слëз и горечью засохшей на руках крови — своей ли, чужой, уже не разобрать. В одном ему всë же пришлось уступить: взять на себя роль маяка и с самой высокой башни подавать сигнал повстанческим отрядам. Потому что никто из нарнийцев не сумел бы воспользоваться лондонским фонариком. Люси, с самого начала высказавшаяся против этой вылазки, приняла решение остаться в Кургане. Питер, само собой, никому не уступил бы привилегию повести войска в наступление. Сьюзан нужна была ему там. Оставался лишь Эдмунд. И вот теперь, тяжело шагая среди остатков их и без того немногочисленной армии, Эдмунд с головой окунается в перечно-жгучее чувство, что это он во всëм виноват. Может, если бы он настоял, если бы находился рядом с Питером, смог бы всë исправить, смог бы заметить тот момент, когда всë пошло не так?.. А сейчас он даже не знает, где была допущена ошибка… Люси, будто почувствовав приближение братьев и сестры, выбегает их встречать — Эдмунд узнаëт еë маленькую фигурку, вырисовывающуюся во тьме пещерного проëма. Хотелось бы ободряюще улыбнуться ей, сказать, что всë в порядке, но при всëм желании сделать этого невозможно — не та ситуация. Да и Эдмунд идëт в толпе покалеченных повстанцев, впереди же, первыми в их траурной процессии, выступают хмурый Питер и подавленный Каспиан. Так что именно им придëтся объяснять всë Королеве Отважной. — Что случилось? — раздаëтся звонкий голосок, и сердце у Эдмунда сжимается. «Прости, Люси, ты была права. Зря мы это затеяли…» — Спроси его! — вдруг слышит он резкий голос Питера, полный глухой ярости и злобы. И Эдмунду, хоть он и застрял в толпе, нетрудно догадаться, кому адресованы эти обличающие слова. — Питер! — с предостерегающим укором окликает брата Сьюзан, но это уже ничего не меняет — ярость и боль поражения, ощущаемые сейчас каждым из них, но более всего сконцентрированные в Питере, вкупе со свинцовой усталостью и необходимостью выплеснуть злость, запустили жернова противостояния, что давно напряжëнно зрели между Каспианом и Питером. Эдмунд протиснулся ближе — ему нужно видеть ситуацию и суметь еë остановить, если всë зайдëт слишком далеко. Хотя куда уж хуже: бросаться обвинениями на глазах у побитой и деморализованной армии, определëнно, худшая затея Питера за всю историю их правления, — но, кто знает, вдруг Каспиан справится с ситуацией сам, без его помощи. Эдмунд надеется на это — и ошибается. — Меня? — вопрошает непонимающе принц, и в следующую секунду лицо его искажается злостью: — Ты мог бы остановить атаку! — Нет, не мог — из-за тебя! — с яростной отдачей отвечает Питер, выплëвывает хлëсткие обвинения в лицо тельмаринского принца. Эдмунд видит серое искажëнное лицо брата; Верховный Король устал и зол, а значит больше всего подвержен яростным вспышкам. — Если бы ты держался плана, они бы не погибли! — Они бы не погибли, если бы вы послушали меня и остались здесь! — кричит Каспиан, и Эдмунд болезненно морщится. Может, принц и правда тогда был прав?.. Поддержал бы он его, этого бы не случилось… — Ты сам позвал нас, помнишь? Лицо принца застывает, он стискивает зубы и говорит что-то, но слов не разобрать — Каспиан говорит слишком тихо. — Твоей главной ошибкой было возглавить этот народ! — пренебрежительно бросает Питер в ответ, разворачивается и пружинящими шагами направляется к Кургану. — Эй! — выкрикивает Каспиан в спину Королю. Теперь и в голосе принца плещется пламенная ярость, и, когда Питер оборачивается на оклик, тот шипит ему в лицо, подобно змее: — Это не я бросил Нарнию в беде! Сердце колет и болезненно сжимается в груди, — от горечи этих правдивых слов и вместе с тем от предчувствия надвигающейся катастрофы, — и Эдмунд озирается в поисках предлога, который если не успокоит юношей, то хотя бы отложит ссору на некоторый срок. Нельзя дать им подраться на глазах у нарнийцев. — Вы — завоеватели! — слышит он резкий голос Питера. Взгляд судорожно скачет с его кожаной куртки на одиноко застывшую фигурку Люси, всë ещë неприкаянно стоящую около Кургана. Вот оно! — У тебя не больше прав, чем у Мирáза! — Несите вперëд раненых! — громким шëпотом приказывает Эдмунд, взглянув в лицо стоящему рядом минотавру. — Поживее! Тот кивает и передаëт приказ дальше. Толпа оживает, начинает бурлить, подобно реке, и вскоре Эдмунд видит, как она выталкивает вперëд лошадь с лежащим на ней маленьким телом. Кобыла шагает устало — и медленно, слишком медленно. Эдмунд стискивает кулаки и зубы, наблюдая за бредущим животным. Быстрее, быстрее, пожалуйста. — Ты, он, твой отец! Нарнии было куда лучше без вас! Кобыла уже почти рядом с Эдмундом, и он подаëтся навстречу, протискиваясь сквозь поредевшую толпу, но раньше, чем он успевает что-то сделать, воздух вокруг разрывает яростный гортанный крик и лязг, который не спутать ни с чем — принц и Король обнажают мечи. — Хватит! — кричит Эдмунд наугад, как можно громче, не имея даже возможности проверить, возымело ли это хоть какое-то действие, потому что тут же вместе с минотавром принимается спускать с лошади бессознательное и уже почти бездыханное тело. Сердце больно колется в груди, когда Эдмунд узнаëт в раненом гноме Трампика. На удивление ссора стихает, и на мгновение в росистом воздухе повисает тишина, которая, впрочем, сразу же сменяется частыми спешащими шажками, чуть шаркающими по каменной дороге. Люси. Эдмунд укладывает гнома на каменные плиты, и Королева Отважная сразу же бросается на колени рядом с маленьким телом, одной рукой спешно доставая флакон с целебным бальзамом. Волнуясь, как будто в первый раз, будто до этого ни разу не исцеляла застрявших на границе жизни и смерти, Люси снимает крышку и капает малую каплю на губы гному. Эдмунд ощущает знакомый пряный запах, и по коже его бегут взволнованные мурашки: когда-то давно Люси спасла ему жизнь с помощью этого чудодейственного напитка. После удара Джадис. Эдмунд замирает. Он смотрит перед собой, но видит не сестру и раненого гнома, нет — перед глазами метелью проносятся старые воспоминания. Взмах тяжëлого меча, разлетающиеся в стороны мельчайшие снежные льдинки разбитого посоха. Холодные, наполненные злобой и яростью глаза Джадис, похожие на два айсберга. Резкий, внезапный удар, пробивающий рëбра — и медленная, мучительная смерть. Не от потери крови — от мороза, пробирающего до костей своими колкими льдинками. Холод. Леденящий бездушный холод. От него не скрыться, не сбежать. Он пробирается по венам, холодной змеëй ползëт вверх, к сердцу, стремясь обратить его в ледяную глыбу. Он подчиняет, порабощает, заменяет собой всë естество, всë, что было когда-то Эдмундом, становится льдистыми иголками и микроскопическими снежинками. Кончики пальцев медленно и неотвратимо леденеют, покрываются инеем, за ними тяжелеют и отвердевают руки и плечи, и нет сил пошевелиться, чтобы разогреть безвозвратно коченеющее тело… Раздаëтся резкий шумный вдох, Эдмунд вздрагивает в испуге, и наваждение исчезает с резкостью спущенной тетивы. Справедливый Король обнаруживает себя сидящим на коленях подле Трампика, рядом сидят Люси и Сьюзан и с волнением наблюдают за пробуждением исцелëнного гнома. Эдмунд не замерзает, его пальцы хоть и холодные, но точно не покрыты инеем, руки и ноги не становятся льдом, а в груди шумно стучит абсолютно точно не снежное сердце. Эдмунд облегчëнно выдыхает, прикрыв глаза, и тут же быстро озирается, с тревогой перескакивая взглядом по лицам собравшихся вокруг нарнийцев — видел ли кто-нибудь? Но, похоже, что все больше озабочены состоянием Трампика, и не смотрят на сидящего рядом с ним Эдмунда, так что не заметили странного поведения второго Короля. Эдмунд облегчëнно выдыхает и смотрит на собственные упирающиеся в землю для опоры руки. Он чуть шевелит пальцами, убеждаясь, что ему действительно всë привиделось, хотя и так уже почти уверен в этом. Ноги затекли от долгого сидения, — Эдмунд чувствует покалывание, — а по венам, подгоняемая испуганно бьющимся сердцем, бежит неторопливо согревающаяся кровь. Но вместе с облегчением внутри пульсирует склизский комок тревоги. Второй раз. Второй раз он теряет над собой контроль в присутствии других. Нельзя, чтобы это случилось снова. Повстанцам и так сегодня не посчастливилось лицезреть ссору Верховного Короля и претендента на трон, не хватало им узнать, что Справедливый Король не в состоянии справиться с собственными кошмарами…