Ледяная клетка

— Что думаешь об этом? Питер смотрит внимательно и на первый взгляд спокойно, но Эдмунд даже в неверном свете факелов легко угадывает общую напряжëнность Верховного — его выдают стиснутые челюсти и прямой, сосредоточенный взгляд. Эдмунд отводит глаза, подбирая слова. В голове помимо тяжести и тумана медленно растекается от висков к затылку боль, но в Нарнии нет аспирина, и спасти Справедливого Короля может только спокойный сон. А до него ещë нужно дожить… Глубоко вздохнув, Эдмунд говорит: — Думаю, что не стоит расслабляться. Согласие на поединок не означает, что он принял наши условия, и завтра от Мираза стоит ожидать любой подлости, — Справедливый Король прикрывает глаза, чтобы ненадолго избавиться от нервно танцующего перед глазами пламени и, переведя дыхание, устало добавляет: — И не только от него. В его стане явно зреет заговор, и вряд ли он сыграет нам на пользу. Питер кивает, одновременно соглашаясь с Эдмундом и собственными мыслями на этот счëт. — Согласен. От того, кто убил собственного брата, можно ожидать чего угодно. При этих словах Эдмунд кидает быстрый взгляд на Каспиана, что скрытно стоит в тени колонн. Лицо тельмаринского принца мгновенно перекашивается болью и злобой, что не оставляет сомнений в правдивости произнесëнных Питером слов. Эдмунд замирает, осознавая. Вот оно что… Уж не эта ли новость стала одной из причин провала их ночной осады? Эдмунд переводит взгляд на Питера и молча кивает. — Значит, решено. План остаëтся прежним. Последний раз обговорим основные моменты и отправимся спать. Завтра важный день… Стянув через голову тяжëлую кольчугу, Эдмунд облегчëнно выдыхает, запрокинув голову. Ненадолго застывает в таком положении, наслаждаясь моментом тишины, нарушаемой лишь собственным дыханием и потрескиванием факела. В голове гудит, и мучает мигрень, и Эдмунд мысленно радуется, что собрание, наконец, закончено. Ради возможности немного лечь пораньше пришлось даже отказаться от скудного ужина, но он не жалеет — с горящей точно пожарище головой всë равно кусок в горло не полезет. И хотя он оставил Питера, в данном случае это простительно: все основные моменты уже оговорены, и вряд ли за трапезой добавится что-то новое. А если и так, Питер точно ему об этом скажет. Эдмунд улыбается украдкой, пока откладывает в сторону сложенную кольчугу. Питер снова становится прежним Верховным Королëм — спрашивает, обсуждает, но главное д о в е р я е т. И от этого сердце в груди начинает радостно петь. А он ведь уже и не надеялся, что всë будет как прежде. Кольчуга негромко звякает, оседая металлическими кольцами на каменный пол, и Эдмунд снимает рубашку. Еë сейчас необходимо сменить: за целый день, проведëнный в обсуждениях, хождениях и переговорах, она насквозь пропиталась пóтом, и ложиться в такой спать было бы крайне глупым решением. Нарнии он нужен здоровым. Особенно завтра. Влажная ткань летит на каменный пол, тело овевает прохладой, и Эдмунд спешно подхватывает и надевает сухую рубаху, пока идущий от толстых стен холод не превратил приятную свежесть в сковывающий лëд. — Эдмунд? Знакомый голос с виновато-нерешительными интонациями заставляет крупно вздрогнуть, Эдмунд подрывается и резко разворачивается к говорившему. Голову простреливает болью, в глазах искрит — то ли от резкого движения, то ли от света факела, — взгляд выхватывает знакомый силуэт и длинные растрëпанные волосы… — Каспиан, — облегчëнно выдыхает Эдмунд, проводит ладонью по лицу и на секунду прикрывает глаза. Из-за разлившегося по венам адреналина дыхание частое, в груди заполошно бьëтся сердце. — Ты напугал меня. Не подкрадывайся так. — Прости, — тихо отзывается принц. Он стоит у входа в пещеру и больше всего сейчас похож на бездомного щенка, одного из тех, что постоянно увязываются и всюду следуют за Люси по улочкам Лондона. И Эдмунд сейчас, совсем как Люси при виде тех щенков, испытывает острую необходимость взять на руки, утешить и покормить чем-нибудь вкусным. Вот только Эдмунд не Люси, Нарния не Лондон, а Каспиан — точно не щенок. И хватит ему уже вечно ходить за советом к Эдмунду. Справедливый Король на секунду прикрывает глаза и дышит на счëт, унимая заходящееся в бессмысленном испуге сердце. Голову разрывает болью, и это уже потихоньку начинает раздражать. Хочется лечь спать, а не лечить чужие душевные раны. — Сьюзан ещë на трапезе, — прогнав раздражение, без тени сомнения спокойно произносит Эдмунд. В голосе — ни капли неприязни, но и дружелюбием от него тоже не веет. Зачем ещë тельмаринский наследник мог пожаловать во временную опочивальню Древних Королей? Только за Сьюзан Великодушной. Каспиан от холодной прямоты теряется, смущëнно отводит взгляд, и Эдмунд отворачивается, делая вид, будто ему есть чем заняться перед тем, как отойти ко сну. Он не ждëт никаких слов и тем более оправданий, лишь быстрых торопливых шагов, извещающих, что он наконец один. И потому вновь подавший голос тельмаринский наследник застаëт его врасплох. — Нет, на самом деле… Я пришëл к тебе. В словах проскальзывают нотки решительной твëрдости, которые, впрочем, гаснут на последнем слове, смешиваясь с прежними сомнениями и страхами, будто тельмаринский принц сам пугается собственных дерзких слов. Эдмунд оборачивается, осматривая собеседника. Для того, кто не побоялся возразить Верховному Королю на общем собрании, Каспиан слишком уж нерешителен, когда дело касается собственных симпатий. — Я не знаток того, что творится на душе у сестры, — морщась, устало произносит Эдмунд, ловя удивлëнный взгляд принца. — И не знаю, как тебе помириться с ней, Каспиан. Просто подойди и извинись. Уверен… — Да забудь ты о Сьюзан! — гневно обрывает его принц, единым движением оказавшись рядом и схватив Эдмунда за плечи. В глазах у Каспиана лихорадочный блеск, лицо искажено болью и мольбой, голос выдыхает слова напополам с дрожью тихо-тихо, на грани слышимости: — Я пришëл к тебе… Эдмунд замирает, в груди что-то сжимается — должно быть, шевелится десятилетия назад уснувшая надежда. Руки покалывает от желания просто обнять сейчас этого тельмаринского мальчишку, взъерошить волосы, погладить по щеке… Каспиан пришëл к нему. Пришëл. К нему. Пришëл… Снова. Это надо прекратить. — Зачем? — слова срываются с губ сами собой, и Эдмунд успевает лишь вскользь поразиться отстранëнности своего голоса. Он смотрит на всë будто не своими глазами, и в этот момент ему действительно почти-плевать. Лицо принца в паре сантиметров от его замирает, на нëм отражаются потрясение, затем му́ка. — Неужели не понимаешь? — шепчет он, и между его бровей складывается страдальческий излом. Внутри у Эдмунда сердце в надежде сжимается. Неужели правда?.. Нет, не может такого быть. Самая обнадëживающая мысль всегда самая неправильная, так подсказывает опыт и испуганно бьющееся в груди обожжëнное холодом сердце. Эдмунд медленно вдыхает, смотрит Каспиану в глаза, и губы его складываются в одно лишь слово: — Нет. Звуки как будто исчезают, Эдмунд чувствует судорожное дыхание на своëм лице, чужие руки перестают сжимать его плечи — и вскоре он уже стоит один в пустой пещере, не слыша даже привычного потрескивания факелов. В груди ничего, лишь пустота, созданная собственными руками.