Красный бархат

«Just let me fuck you, baby!»

(Только позволь мне трахнуть тебя, детка!)

Maruv & Boosin, «Drunk Groove»

***

— Гааабриииэээль… Гааабриииэээль… — звал звучащий сладкой томностью, насмешливый голос глубокого, сочного тембра, и у слышащего его великого Ван Хельсинга бежали по коже мурашки. — О, Габриэль… — последнее обращение прозвучало подёрнутым печалью упрёком. Охотник находился в странном месте. Он не понимал, где он и что это такое. Всё вокруг было погружено в казавшуюся живой темноту, полную шёпота, шорохов и шуршаний — то страшащих и жутких, то напоминающих баюкающий шелест листьев, нежно колеблемых ветром. Борца с монстрами объял вызывающий тошноту, подкатывающийся комом в горле, мерзко сладкий, густой и тяжёлый настолько, что казался осязаемым, мутящий запах мертвечины, разлагающихся на солнце тел. Его чуть не вывернуло наизнанку, но в этот миг, перебивая удушающую вонь падали, заструился хмельной аромат цветущего буйным цветом жасмина. Темнота не рассеялась, а словно отхлынула, обнажая, и мужчина увидел перед собой непередаваемо роскошный красный бархат, вес которого зрительно ощущался и подобного которому никогда прежде не видел — буквально слепящий зрение своим насыщенным цветом — чьи массивные складки закрывали вход неизвестно куда. Появившиеся из ниоткуда прекрасные мраморные статуи обнажённых богинь с идеальными пропорциями тел, улыбнулись ему, обернулись спиной и красивыми руками раздвинули тяжёлую бархатную завесу. Ван Хельсинг не сделал шаг, не двинулся с места, но почувствовал, что переместился в пространстве (или это пространство переместилось по отношению к нему) и оказался в чём-то, чему не мог подобрать названия. Сознание прославленного рыцаря Святого Ордена было в том состоянии, в котором оно пребывает во сне: без чёткости и ясности восприятия, но с полным пониманием происходящего. Окружающее его своими элементами: грандиозными колоннами, карнизами, мозаичными плитами пола, сооружением в центре, похожим на алтарь — чьи формы и цвет непрестанно менялись, создавая невообразимые сочетания, — напоминало интерьер храма, но было меньше по размеру и в то же время не имело пределов. Не успел взгляд охотника быть захваченным виденным, как ослепившая его вспышка тёмного света (именно так, несмотря на парадоксальность описания только и можно было охарактеризовать это явление человеческим языком) изменила картину — и перед ним на возвышении алтаря возникла величественная фигура блистательного создания, в котором он тотчас узнал свою трансильванскую жертву, графа Владислава Дракулу, хоть выглядел он иначе. Его обладавшее особенной, колдовской и пьянящей, красотой поразительно яркое лицо стало ещё более гипнотическим, едва ли не повергая в транс. Облекающее же румынского аристократа одеяние было трудно описать. Это было что-то напоминающее одновременно пышную королевскую мантию и ангельский хитон, подчёркивающее изящными складками драпировки совершенное тело архидемона. Верхняя часть фиолетово-чёрного цвета была наброшена на нижнюю, сверкавшую неземной белизной. Эти роскошнейшие одежды, ткани которых невозможно было определить, затканные причудливыми изменяющимися узорами и отделанные драгоценностями, открывали до половины его великолепную грудь, чью лепную красоту делал ещё более выразительной лежащий на ней, приподнимаемый и опускаемый дыханием подвес цепи, охватывающей шею адского принца, с символом Утренней Звезды. Изумительные, густые и длинные, тёмные волосы, не были собраны в искусной причёске, как он носил на Земле, — распущенные, они покрывали его плечи, скользя по груди, лаская её своими прикосновениями. Эта блестящая завеса, струящаяся нежнейшими переливами, была истинным богатством и украшала своего обладателя лучше всех драгоценностей. Чело знатного демона венчала сверкающая диадема, сделанная словно из звёзд (этот венец будто составлял с ним единое целое и не мог соскользнуть с головы, какие бы движения он ни совершал), но блеск его очей затмевал её сияние. Дракула всегда был неотразим, но в таком виде представал просто ослепительно прекрасным, тёмным ангелом и адским князем. — Габриэль. Мой Габриэль, — улыбаясь и блестя перлами зубов, обратился он к охотнику, — ты думал, что от меня, сына Сатаны, так просто избавиться? Достаточно перегрызть мне глотку, превратившись в оборотня-вервольфа, — какая позорная, недостойная архангела метаморфоза! — откинув голову, расхохотался демон, и смех его прозвучал мелодичной музыкой, — и ты больше никогда не увидишь меня? Будешь свободен от того, кого ты предал и дважды убил, забыв свои клятвы в вечной любви ко мне? Нет, мой милый. Из-за того, что ты сделал, ты теперь здесь. В Аду. Да, именно так. У принца Ада, сына Люцифера, большие возможности и он может делать то, что недоступно другим. Но не тревожься, мой сладкий, твои хозяева хотели бы иметь возможность отправить тебя сюда в награду за твои подвиги на благо неблагодарных человечков, и ты был не против такого развития событий, желая отдохнуть хотя бы здесь. Твоё желание исполнилось в гораздо лучшей форме: ты испытаешь здесь не отдых, но наслаждение, которое ты не мог получить в других местах… Здесь ты сможешь дать себе волю, последовать своим желаниям и делать то, что хочешь, отдаться самому себе, и ничто тебе в этом не помешает. Ван Хельсинг, как заворожённый, смотрел только на Дракулу, который всё сильнее волновал его, не отрывал от него взора ни на миг, но, хотя его взгляд был прикован к сиятельному демону, он при этом также «видел» окружающее их. Потоки крови, одновременно стекающие и поднимающиеся вверх по тому, что казалось стенами, хоть не было ими, вдруг свивали струи в алые розы, которые в свою очередь становились жидкостью того же цвета, продолжавшей течение вопреки физическим законам, а затем вспыхивали яростным пламенем, чьи лижущие друг друга языки образовывали человеческие и нечеловеческие лица, попеременно выражающие различные эмоции и чувства — радость, торжество, счастье, гнев, отчаяние, боль — и беззвучно переговаривающиеся между собой. По полу тут и там извивались змеи, мало походившие на земных, сплетаясь со стелющимися по нему лентами чёрного дыма. А сверху клубился прорезаемый метеорами мрак. И всюду, везде царил красный бархат густого, пронзительного цвета, почти слепящего своей яркостью. Падал балдахином над помпезным ложем, которое вдруг возникло на месте алтаря, сочетающим неслыханные элементы декора, постоянно меняющие форму и вид, инкрустированные драгоценными камнями невозможных оттенков. Служил обивкой странной мебели, покрывал её, свисал портьерами, устилал поверхности. — Я вижу, ты удивлён, видя меня, — продолжал Дракула, спускаясь по ступеням возвышения, на котором теперь находилось ложе, плавной поступью, с изысканной грацией, всегда отличавшей его движения, и скользящие по полу змеи льнули и ласкались к его ногам, как домашние животные, — и это в свою очередь удивляет меня: люди — глупцы, но неужели ты, Левая рука Бога, архангел, небесный принц, пусть и лишённый крыльев, мог предположить, что я буду гореть в геенне огненной, как какой-то ничтожный грешник?! О, нет! Нет и нет, Габриэль! Я — сын Самаэля, и Отец наделил меня властью в Аду, я могущественнейший князь, сменивший земной престол на престол Преисподней, и владею здесь необозримыми пространствами! — На расстоянии нескольких шагов от охотника архидемон остановился, вперив в него горящий взгляд. Вигилант Ватикана буквально ощутил, как его жжёт его огонь. — Я не держу на тебя зла, Габриэль, — сказал Дракула. — Я понял, что ты не мог поступить иначе. Я не собираюсь мстить тебе. Мы с тобой не только части грандиозной игры — мы с тобой половины целого. И я хочу лишь одного: чтобы ты вернулся в мои объятия. — Адский принц развёл свои точёные руки, чьи длинные, изящные пальцы были унизаны перстнями, акцентирующими их красоту: — Мой ангел! Приди в мои объятия!