Самые-Сексуальные-Студенты-Хогвартса

На следующий день, Панси, в ужасном настроении, опаздывала на завтрак. Сильная головная боль и ни капли анти-похмельного зелья делали морозное утро ещё отвратительнее, чем оно бывает обычно. К счастью, в Большом Зале было тише, чем обычно. Младшекурсники по субботам завтракали чуть раньше, а все остальные пытались отойти от безумной ночи в Трёх Мётлах. Хоть Панси и ушла раньше, но она слышала, как в гостиной совершенно пьяные слизеринцы пели гимн факультета. И было это около четырёх утра. Паркинсон медленно опустилась на скамью и столкнулась с мерзким запахом тыквенного пирога. Тошнота подступила к горлу и Панси резко схватилась за кубок. Её остановила сильная рука Малфоя. — Не пей! С соком что-то не то. — прикладывая усилия, прохрипел Драко. Панси осуждающе посмотрела на Блейза, который спокойно резал омлет. — Тут я точно не причём. — он указал вилкой на свой кубок, — С моим всё в порядке. Панси медленно поднесла позолоченный бокал к лицу. На мгновение, она задержала дыхание, чтобы унять новую волну тошноты. Драко выжидающе смотрел на неё. Вот же трус, подумала Паркинсон и вдохнула аромат имбиря. — Это анти-похмельное! — нотки бодрости прорезались в её голосе, и Панси залпом осушила содержимое кубка. — Поттер — идиот! — засмеялся Малфой и, обернувшись к гриффиндорскому столу, отсалютовал Поттеру бокалом, на что тот улыбнулся и слегка покраснел. — Я смотрю, кто-то и о тебе позаботился, красотка! — Блейз усмехнулся и облизал измазанные джемом пальцы. Панси быстро повернула голову назад, она хотела поймать мимолётный взгляд карих глаз. Только чтобы убедиться, что идея принадлежит Грейнджер. А не потому, что она мечтала взглянуть на грязнокровку, как только переступила через порог Большого Зала. Но Грейнджер сидела к ней спиной, и что-то обсуждала с Уизли. И Панси неожиданно расстроил этот факт. — У Поттера синдром спасителя, не забыл? — разочарованно бросила Панси. Она почему-то надеялась, что идея — подлить анти-похмельное зелье в их бокалы — принадлежала Грейнджер. И обратное заставляло злиться. Но Паркинсон не успела сильно разойтись в жалости к себе, потому что над столами прогремели громкие вспышки. Зал загудел, и в нос ударил запах дыма. Яркие фиолетовые искры стали складываться в длинный пергамент, обвязанный лиловой лентой. — Да какого чёрта-то! — раздалось с гриффиндорского стола, и плечи Паркинсон вовсе окаменели. — Лучше не открывай, — удручённо посоветовал Драко, накрывая её холодные руки своими. Да что там такого может быть! Ещё один идиотский список? Дрожащей рукой Панси потянула за атласную ленту. Лист пергаменты весь встрепенулся, как живой, и раскрылся. — Панси, вижу, ты близка к победе? — подмигнул ей Блейз. Все звуки затихли: Панси не слышала смешков в свою сторону, свиста, гневной тирады Грейнджер за соседним столом. Драко успокаивающе сжал её плечо, когда Паркинсон жадно рассматривала скачущие буквы на бледном пергаменте. В самом верху, чёрными крупными завитками то исчезало, то появлялось вновь название газеты — «Хогвартс-экспресс». Чуть ниже было несколько заголовков и огромная, ужасающая колдография. Панси нервно отхлебнула сок из стакана Блейза. На бежевом пергаменте, одна кудрявая шатенка со всей силы прижимала к стене брюнетку. Из-за ракурса, казалось, что губы пойманных Панси и Гермионы практически соединяются на доли секунд. И так по кругу. Снова. И снова. Панси залпом допила сок и наспех сложила газету, убрав в сумку. Звук собственного сердца заглушал параллельные звуки. Она не слышала речи Макгонагалл, как ругается Поттер, едкого спора Драко и Тео. Она лишь прижала руку к горлу, вновь почувствовав лёгкое покалывание на коже.

***

Следующие несколько дней Панси избегала людных мест. Каждый недалёкий студент считал своим долгом высказаться на эту тему. Сначала Панси сдерживала себя и лишь повторяла, что так не поступают аристократы. Но когда один из гриффиндорцев предложил всем втроём сходить на свидание, и многозначительно поправил брюки. Панси не выдержала и совершила откровенно глупый поступок для чистокровной волшебницы. Паркинсон наслала на бедолагу жалящее проклятье, а когда тот сжался от боли, кинула в спину чесотку. Грейнджер, Панси тоже не видела, скорее всего, та была либо в библиотеке, либо не выходила из башни. В тот злосчастный день, Гермиона даже не спустилась на ужин. Драко говорил с Поттером, и выяснил, что тот собирает команду для разоблачения мелких журналистов. Безусловно, ученики, придумавшие список, создали и эту газетёнку. И они были на вечеринке, а Панси не могла вспомнить ничего, кроме смеющихся гриффиндорских лиц. И это раздражало ещё сильнее. На самом деле, Паркинсон очень хотела обсудить всё с Грейнджер. Узнать, как та относится к тому, что происходит. Но когда, на третий день, они столкнулись в коридоре перед зельеварением, та даже головы не повернула в сторону Панси. Грейнджер лишь внимательно слушала увлекательнейший разговор Поттера и Малфоя о последних найденных уликах. Лучше бы Поттер и Малфой продолжали устраивать драки, как в старые недобрые времена. Но нет, стоят, смотрят друг на друга влюблёнными глазами. У Панси даже заболели глаза от яркого блеска счастья на их лицах. Она вновь посмотрела украдкой на Грейнджер, которая нервно теребила красный галстук. Взгляд Паркинсон буквально кричал: «Ну же, посмотри на меня». Но Гермиона делала вид, что никого с именем Панси Паркинсон не существует в магическом мире. По классу зельеварения летали журавлики и совы из пергамента. Слизнорт был в прекрасном расположении духа, поэтому делал вид, что совершенно не замечает этого. Его тихий и дурманящий голос навевал скуку и зевки практически у всех присутствующих. В этой дурманящей атмосфере многие всё ещё обсуждали горячие сплетни из первого выпуска новой хогвартской газеты. В первую половину лекции, Панси испортила три клочка пергамента, пытаясь сочинить записку для Грейнджер. Но каждая из них заканчивалась оскорблением или чернильной кляксой, поэтому вокруг Паркинсон собралось несколько небрежно скомканных комочков. Блейз схватил один из них и начал читать, беззвучно шевеля губами. С каждым новым прочитанным словом, его губы всё шире расползались в улыбке. — Очень сухо для любовного признания, — он отбросил один клочок, поднимая следующий, — а этот — слишком формален, даже для тебя, Панс. Панси закусила кончик павлиньего пера, задумавшись, какой синоним лучше подобрать к слову «грязнокровка», чтобы не повторяться. — Не думаю, что после таких слов, она воспылает к тебе страстью. — прошептал друг, взглянув на слова, поблёскивающие свежими чернилами. Панси лишь дописала «магловская дочка», и, в порыве эмоций, вновь поставила вместо точки жирную кляксу. — Чёрт! — вырвалось чуть громче, чем ожидала Паркинсон, — Я не пишу любовное письмо. Ты не понимаешь смысла некоторых слов? — она с глубоким вздохом опустила голову на парту, смазывая рукой свежие чернила на листе. — По-твоему, фраза: «не могу забыть твой взгляд», звучит очень по-дружески? — Забини сдавленно засмеялся. — Твой ужасный взгляд. Ужасный! — словно ребёнку протянула девушка, указывая тонким пальцем на слово, — А не любимый, или что ты там ещё напридумывал. Прошу, свои грязные мыслишки о нас с Грейнджер, оставить до спальни. Панси незаметно испепелила с помощью «Инсендио» каждый бежевый комочек на столе. — Влажные фантазии тут только у тебя, — Блейз быстро сдул пепел со стола и, прижавшись к уху Паркинсон, прошептал, — Я говорил о чувствах. Панси отдёрнулась, как от летящего бладжера, и, вытерев ухо о плечо, с обидой пробурчала: «Конечно, о чувствах, как и половина школы». Паркинсон не могла перестать думать, о том, что сказал Блейз. Она не могла испытывать никаких чувств к грязнокровке, помимо неприязни, конечно. От части, Панси завидовала Драко и Поттеру, а точнее тому, как, несмотря на прошлое, они сейчас стоят, склонившись над одним котлом и мирно шепчутся. Драко, шаг за шагом, учился прощать себя за это самое прошлое, и Поттер ему в этом помогал. Паркинсон тоже хотела простить себя за весь тот ужас, что натворила она и её родители. Она хотела забыть и отца, который заставил их бросить всех и прятаться, и каждый день в Малфой-Мэноре, когда они с Драко прятались в подземельях. Но каждое письмо матери, пощёчиной возвращало Панси в реальность — у неё нет такой привилегии. Смотреть, как люди радуются и смеются, было странным для Панси. Как сокурсники устраивали беззаботные вечеринки, пробирались тайком в чужие гостиные после отбоя и создавали шуточные газеты со сплетнями, как последние маглы. Паркинсон понимала, что просто каждый из них, так или иначе, нашёл с кем разделить груз воспоминаний. Каждый нашёл того, кто разбудит ночью, спасая от агонии очередного кошмара. Панси видела отчаянье в глазах Гермионы. Как складывалась морщинка на её высоком лбе, когда тень воспоминаний ложилась в сознание. Тот стеклянный взгляд, когда она почти прошептала проклятье в обездвиженную Панси. Холод её магии, совсем близко к коже. Магии, которая была на грани совершенно новой, созданной в порыве страха и ужаса. Паркинсон чувствовала то же самое, и ей казалось, что они могли бы разделить эти эмоции, как получилось у остальных. Но каждый раз, когда они с Грейнджер смотрели друг на друга, между ними протекала непреодолимая, глубокая река из прошлых обид и предрассудков. Даже глупый спор не сможет их сблизить. Поэтому Панси, просто, победит и постарается забыть холодный, просящий понимания взгляд Грейнджер. Панси вздрогнула от холодного прикосновения к своему плечу и подняла взгляд от котла. — Вы сегодня слишком рассеяны мисс Паркинсон. — добродушно протянул профессор Слизнорт. Он заглянул в котёл ещё раз, и отрицательно покачал головой в ответ на угрожающее замечание бурлящей жидкости.  — Что ж, на сегодня всё, мне нужны два добровольца, которые помогут прибраться в классе. Грейнджер, на удивление, вызвалась первой. Возможно, чтобы подольше остаться в классе и лишний раз не встречаться с другими студентами. Панси сразу же подняла руку, и профессор удивлённо вскинул брови. Он хлопнул ладошами, расплываясь в улыбке и дав необходимые указания, покинул класс вместе со всеми. Прошло минут десять, а Панси и Гермиона ещё не сказали друг другу ни слова. Грейнджер стояла около рабочих столов и собирала оставшиеся ингредиенты. Она нахмурила брови в лёгкой задумчивости и сосредоточенности. Внимательный взгляд Панси опустился ниже — чистая, но поношенная одежда скрывала прекрасную фигуру Гермионы. Прочистив горло и поправив рубашку, Грейнджер медленно достала палочку и начала сдавленным голосом шептать очищающее заклинание. Чугунные стенки котла сразу отреагировали на магию и завибрировали. В кабинете стоял гул и всплеск искр магии. Панси сделала глубокий вдох и закрыла глаза. Медленно выдыхая, она чувствовала, как природная магия концентрируется в кончиках пальцев. И когда жжение стало болезненным и раздражающим, Паркинсон открыла глаза и уставилась на смуглую кисть Грейнджер. Та почувствовала призрачное горячее прикосновение, и от неожиданности выронила палочку, которая упала на пол вместе с несколькими котлами. Панси засмеялась и лишь невинно улыбнулась в ответ разгневанному взору. Она ждала, что сейчас на неё выльется отборное ругательство, и они, наконец, скажут друг другу хотя бы оскорбления. Но Грейнджер быстро подняла палочку и продолжила своё занятие. Панси не видела, с каким усердием Гермиона пытается подавить в себе пожар эмоций, распыляющий её изнутри. В ответ, Грейнджер всего лишь опрокинула на Панси огромный шар воды, который с громким плеском окатил ту с головы до ног. Недовольный визг разнёсся и заполнил помещение. Отплёвываясь от воды, Панси видела, как содрогаются от смеха чужие плечи, как на неё бросили шутливый и заинтересованный взгляд. Сердце Панси пропустило удар, она глупо улыбнулась и попыталась магией высушить одежду и волосы. Тишина между ними заполнилась мирным бормотанием заклинаний и короткими, быстрыми взглядами друг на друга. Когда Паркинсон закончила с волосами, добавив ещё заклинание укладки, то в кабинете никого не было. Волна страха лизнула шею и спину, заставив судорожно оглядеться. Неужели Грейнджер ушла, ничего не сказав, даже не попрощавшись. Хотя с чего бы Панси на такое надеяться, и правда. Но потом глаз зацепился за приоткрытую дверь каморки, и мозг смог сложить в голове все обстоятельства: отсутствие котлов, Грейнджер и приоткрытую комнату для хранения ингредиентов. Панси не дала себе времени на раздумья. Она поправила волосы и сделала несколько резких шагов к заветной двери. Она словно подходит к гиппогрифу на поклон — ноги дрожали и руки вспотели. Заглянув в тёмную щель между стеной и дверью, Панси увидела худые плечи и спину. Сейчас или никогда. Другого шанса не будет. И чего Панси так нервничает, это всего лишь спор. Выиграет и уйдёт. Ведь именно этого она хочет, остальные рассуждения абсурдны. Панси сделала широкий шаг и захлопнула за собой дверь. Грейнджер обернулась и продолжила левитировать котлы на свои места. Гермиона делала вид, что присутствие Панси её совершенно не волнует. В полумраке кладовой Паркинсон почувствовала себя смелее. Она пыталась не обращать внимания на то, как лихорадочно стучится сердце. Дышать было тяжело, и сквозь судорожные короткие вдохи, Панси чувствовала затхлый запах пыли и трав. Она сделала робкий шаг вперёд. Котлы позвякивали, соприкасаясь друг о друга в воздухе, под потолком высокой кладовой. Паркинсон сделала ещё один небольшой шаг. И тут её сознание потеряло связь с реальностью. Её окутало чужое тепло, медленно касающееся кожи. Еле заметный знакомый аромат стёр все сомнения, и преодолев оставшееся расстояние за два рывка, Панси плотно сомкнула руки вокруг талии Грейнджер. Сдавленный вскрик слетел с чужих губ и утонул в грохоте падающих котелков. Они покатились по полу, задевая и царапая ноги. Гермиона вцепилась руками в полку напротив и попыталась освободиться. Панси лишь плотнее прижалась к горячему телу. В лицо лезли непослушные кудри, и Паркинсон вдохнула полной грудью чужой запах. Неповторимый аромат сирени и сырой глины. Мурашки холодной моросью прокатились по спине Панси, когда воспоминания о детстве обрушились на неё. Зал Паркинсон — Мэнора полный света и воздуха. Улыбка на лице матери. Руки все испачканные глиной. И Смех. В детстве маленькая Панси любила лепить магических существ из глины, мать потом всегда обжигала их «Инсендио». Они могли сидеть так часами, а на столе непременно стоял букет свежих цветов из сада. После войны ничего не осталось. Даже цветов в саду. Панси подавила жалобный стон. Гермиона перестала вырываться и замерла на месте, в шоке планируя план бегства. Но ей не дали его осуществить чужие руки, которые обрывистыми движениями вытаскивали полы белой рубашки из-под красной юбки. Шуршание одежды сливалось в причудливую симфонию со звуками сбивчивого, быстрого дыхания. Грейнджер резко выдохнула, когда холодная рука прижалась к оголённой коже живота. Каждое холодное прикосновение вызывало волну жара, опьяняя и затуманивая сознание. Казалось, её сжигают на ледяном пламени. Дыхание сбилось окончательно. В голове Гермионы никак не хотели складываться очевидные факты. Она отчаянно пыталась рассортировать по полочкам сознания весь спектр эмоций, который сейчас разрывал её нервы. Новые эмоции ползли по венам, после каждого прикосновения рук Панси. Гермиона отчаянно хотела скинуть с себя омерзительные путы, но что-то останавливало её попытки вырваться. И вот только она ловила осознанную мысль, как новая волна дрожи уносила суждения всё дальше и дальше. Панси прикусила губу, когда её рука двинулась выше по горячей, чуть влажной от пота, коже. Мягкая и гладкая, скрывающая острые косточки рёбер. Для Панси мир сузился до этих двух ощущений — манящего аромата и нежности от прикосновений к чужому телу. Не существовало больше ничего, словно весь мир, его экосистема и устройство мироздания существовало сейчас в пределах узкой высокой кладовой. И Панси растворялась в этом ощущении свободы, которой нет больше нигде. Панси захлёбывалась в чувствах. Бархатная кожа груди, изгибы ключиц. Панси не удержалась и подалась бёдрами вперёд, что сорвало глухой стон с пухлых приоткрытых губ Гермионы. Панси переместила свою левую руку на бедро Грейнджер, кончики пальцев защекотали тоненькие волоски, и Паркинсон спрятала глупую улыбку в кудрявых волосах. Необъяснимое удовольствие потом расползается по спине Гермионы. Она неосознанно прижалась лопатками к груди Панси. Та сразу откликнулась на это действие, жадно притягивая Гермиону ближе. Панси нравилось чувствовать ладонью, как вздымается грудная клетка Грейнджер, каждый раз, беспомощно пытаясь преодолеть тяжёлый груз нарастающего возбуждения. Как сокращаются мышцы горла от резких голодных до воздуха глотков. Гермиона потерялась в темноте собственного безумия. Изначально, ненависть дрожала внутри, но сейчас Гермиона забывалась в мягком, тёплом дыхании Панси. Обычно непроницаемая темнота, сменялась умиротворением. Отчаянье и страх, которые каждый день пульсировали в висках, не давая расслабиться. Сейчас же они проигрывают эйфории, щекочущей шею и плечи. Панси уткнулась носом в изгиб шеи и оставила лёгкий поцелуй. Быстрое прикосновение губ, ничего такого серьёзного уверяла себя она. Её правая рука скользнула выше по изгибу талии. Кончики пальцев очертили неровный, изломанный шрам, уходящий одним концом к солнечному сплетению. Гермиона задрожала и резко втянула воздух, словно готовилась прыгнуть в ледяную воду. Панси ещё раз бережно провела по шероховатому, причудливому узору на коже Гермионы. И та поёжилась всем телом, сильнее зажмуривая глаза. — У меня тоже остались шрамы, — собственный тихий и надрывный голос напугал Панси, когда он разорвал глухую тишину. И руки Паркинсон резко замерли на мгновение и устремились вниз, безжизненно свисая у бёдер Панси. Она не осознаёт то трепетное, слабое взаимопонимания между ней и Гермионой. Понимание, которое две потерянные души поймали, как снитч, в игре мимолётной страсти. Гермиона воспользовалась моментом, решительно повернулась лицом к Панси и замерла, встречая напряжённый взгляд зелёных глаз. Грейнджер словно увидела Паркинсон впервые. Гермиона опасливо изучала её лицо: пушистые чёрные ресницы, острый кончик носа, мягкая линия изящных губ, тонкая шея. Под ключицей тонкая змейка — шрам, который практически зажил, спрятался в коже, но всё ещё сиял белёсой полоской прямо под правой ключицей. Панси поняла, куда устремлён взор Гермионы и стыдливо опустила глаза к полу. Грейнджер медленным, но уверенным движением приподняла руку и слегка откинула воротник рубашки Панси. Карий взгляд вновь поймал зеленый. Абсолютно расслабленное и спокойное лицо Гермионы, заставляло кровь Панси буквально кипятиться в венах. Было так приятно и прекрасно ловить чужое обжигающее дыхание, чувствовать робкое, едва уловимое прикосновение. Панси смотрела в огромные карие глаза Гермионы, и словно тонула в тягучей патоке. Гермиона потянулась и легко сжала хрупкое плечо Панси. Она пыталась убедить себя, что это реальность, что всё происходит здесь и сейчас. Ведь казалось, что какой-то растяпа крутанул маховик времени и случайно сломал его в процессе. Чтобы они стояли сейчас застрявшие где-то между пространством и временем. Чтобы у Панси и Гермионы было всё время мира, чтобы просто смотреть друг другу в глаза, не думая, что происходит за пределами их реальности. Грейнджер моргнула, и Панси показалось, что та приняла для себя какое-то важное решение. Гермиона решительно подалась вперёд, наклоняя голову. Осознание реальности происходящего словно окунуло Панси в Чёрное озеро зимой. Секунды вспомнили, как тянуть время, и решили наверстать упущенное. Ужас выбрался из потаённых уголков подсознания и уколол в самое сердце. Паркинсон сделала чрезмерно быстрый и резкий шаг назад. Запнулась об злосчастный котёл и чуть не повалилась на пол. «Слишком близко, слишком не контролируемо!» — закричал внутренний голос. Это же Грейнджер. «Грязнокровка» — вторил голос матери в голове. «Отвратительно». «Безрассудно». «Непростительно, дочь». — И не надейся, Грейнджер! Это была единоразовая акция! — зло прошипела Панси, совершенно не узнав свой голос. Казалось, за неё говорит кто-то другой, кто-то кто захватил контроль над её телом, кто-то жестокий. — Какая же ты дрянь! — прошипела в ответ Грейнджер, казалось на её глазах вот-вот появятся слёзы. — Сочту это за комплимент! — Панси протянула руку и смахнула ресничку с побледневшего, но всё ещё прекрасного лица Гермионы, — Загадаешь желание? Гермиона с отвращением оттолкнула руку перед своим лицом и бережно подняла с пола палочку. С минуту, Грейнджер размышляла о чем то, то направляя кончик палочки в сторону Панси, то опуская его вниз. Даже в полумраке каморки было видно, как пылает ненависть в глазах Гермионы. Панси вновь увидела отчаяние, которое заставило её сегодня пойти на этот шаг. — Я ненавижу тебя. — тихо и сдавленно прошептала Грейнджер, и протиснувшись между Паркинсон и шкафом, вышла из кладовки. Панси в последний раз вдохнула свежий запах сирени.