Узник Топкапы

      Баязид остался один. Мать казнили, на голову Калики обрушился его собственный меч, братья справедливо отвернулись от него – более всего он жалел о разрыве братской дружбы с искренним и чистым перед людьми и Всевышним Ибрагимом, – а Кёсем-султан благородно вручила пасынку яд. Теперь его самым близким человеком вынужденно стал шехзаде Мустафа, душа которого вечно беспокойно металась где-то далеко, пока тело судорожно существовало в стенах кафеса.       Как бы ни было сложно, но к жизни без единого лучика солнца Баязид привык быстро. Чтобы не сойти с ума, надо было как-то упорядочить свой день – по тому, как слуги подавали им пищу, он ориентировался во времени. Баязид отсчитывал, сколько суток он уже провёл в кафесе, однако к завершению первого месяца хотел бросить это бессмысленное занятие. Тем не менее он продолжал отмечать дни из-за необъяснимого страха, что, потерявши ход времени, он станет ближе к тому безумию, которое охватило его дядю.       Тяжелее всего было заснуть. Мысли уносили Баязида далеко от дворца, в странные места, которые походили не то на рай, не то на родную страну его матери, о которой она рассказывала ему в детстве волшебные сказки и где, ему всегда казалось, он мог укрыться от страшных событий, постоянно происходящих в его жизни.       Спокойному сну мешал и невольный сосед Баязида. Редко можно было застать шехзаде Мустафу в спокойствии. Он вечно что-то бормотал, шептал, нервно оглядываясь и ища укрытие на тот случай, если его брат-повелитель снова пошлёт палачей. К его беспокойству можно было привыкнуть, но однажды Баязид проснулся посреди ночи, неотличимой в кафесе от самого ясного дня, и увидел дядю, стоящим в этой же комнате и подозрительно оглядывающим племянника. Баязид неуверенно окликнул его, но Мустафа, опять отвлечённый очередным видением прошлого, отскочил в сторону и скрылся в своей части покоев. Что хотел сделать шехзаде тогда, приблизившись к Баязиду, что померещилось ему?       – Моя валиде позабыла меня. Я так долго жду, когда она придёт ко мне, а её всё нет, – сокрушался иногда Мустафа, снова и снова перелистывая свою любимую книгу, которую постоянно держал при себе. – Дильруба тоже не хочет зайти ко мне. Мама выдала её замуж за Давуда-пашу, – объяснял шехзаде. – Он поможет нам.       Чтобы не волновать дядю, Баязид соглашался со всем, что тот говорил. Было печально слышать его речи, имея представления о том, чем закончилась история Халиме-султан. Также воспоминания Мустафы о своей матери бередили рану Баязида, всё ещё не поверившего до конца, что не только отец оставил его без защиты на этом свете, но и мать его покинула, когда он даже не успел испытать то забытое в детстве чувство, когда близкий человек всегда рядом с ним.       – Этот корабль унесёт нас далеко-далеко... – делился с ним своим секретом Мустафа, покачивая в руке деревянный кораблик. – Мы можем взять тебя с собой, – также благородно предлагал он.       Стены давили на Баязида. Казалось, он с детства привык, что кто-то сильный однажды запирает его в комнате, потому что считает угрозой для своей власти, но во взрослом возрасте, как оказалось, переживать подобное было тяжелее. Он не мог заставить себя не думать о том, что происходит снаружи. Должно быть, прошло уже достаточное количество времени, чтобы письмо Кёсем-султан дошло до повелителя, а он отправил на него ответ. Что в нём содержится? Новая фетва и строгий наказ немедленно расправиться с мятежником? Или же ответ уже пришёл? Может, Мурад решил забыть про существование Баязида точно так же, как игнорировал долгие годы жалкое пребывание шехзаде Мустафы на этой земле? Или он хочет лично присутствовать при казни Баязида, чтобы в этот раз никто не посмел препятствовать ей? Как по-разному могло выглядеть ответное письмо султана Мурада, скреплённое его великой печатью, и какой печальный итог ждал Баязида в любом случае. Однако он отдал бы всё, что сейчас могло находиться в его распоряжении, лишь за то, чтобы оборвать своё неведение и узнать последнее решение брата-правителя.       Шехзаде лежал на постели и вслушивался в тревожную тишину. Какая снаружи погода? Льёт ли дождь, или тёплый ветер обдувает кого-то, вышедшего этой ночью на балкон?.. Однако в одно мгновение молчание было нарушено.       – Они придут, Баязид.       Голос Мустафы звучал глухо и тихо, но при этом так резко разрезал тишину. Ещё никогда раньше в своём бреду он не упоминал имя Баязида, отчего молодому шехзаде казалось, что дядя обращается к нему лично и делает это, находясь в относительно добром здравии.       – Они всегда приходят, когда тебе хочется жить. Если брат-повелитель решил, что ты желаешь занять его престол, если единожды он получил на эту казнь фетву, они придут.       Баязид чуть приподнялся на постели, хотел ответить, но промолчал.       – От них нельзя скрыться, они найдут тебя и выполнят свой приказ. Ты всегда будешь чувствовать, что они рядом, слышать их шаги. Потому что они действительно идут к тебе.       Мустафа замолчал и более тишина не прерывалась даже на привычное бормотание. Баязид повернулся на другой бок и начал вглядываться в стену. Тихий шорох. Он вздрогнул так, как если бы это был тяжёлый человеческий шаг. Может, это были слуги, может, просто случайный шум где-то снаружи, а, может, Мустафа прав. С этого момента Баязид более опасался не обычного настроения дяди, когда он пребывал в апатии, листал свою книгу и что-то шептал, а тех случаев, когда он заговаривал с ним так, будто был не душевнобольным, а познавшим эту жизнь мудрецом.       Но вскоре Баязид увидел ещё одно состояние, в которое время от времени приходил шехзаде Мустафа. Баязид не знал причины – быть может, её и не было, – но что-то привело его дядю в ярость. В этот раз он выкрикивал какие-то обрывки фраз про Османа и требовал, чтобы того немедленно привели к нему. Никакие убеждения и уговоры на шехзаде, как убедился Баязид, не действовали. Силой он заставил дядю прекратить биться об дверь, которая разделяла их с внешним миром и была не намерена раскрываться перед пленниками. Баязид оттащил шехзаде Мустафу от неё и пытался усадить на тахту, надеясь, что уже скоро стража принесёт им пищу, а значит и лекарство для шехзаде. Впрочем, его он также изредка отказывался принимать, а поднос с яствами переворачивал, утверждая, что Кёсем-султан приказала его отравить. Всё это печальное зрелище отнимало остатки душевных сил Баязида. Ему было безмерно жаль дядю, ставшего жертвой чужих интриг и борьбы за престол, и он искренне был готов помочь ему, если бы мог. Но одновременно с этим он видел в Мустафе пример того, кем он сам может стать, годами ожидая немых палачей, если на то будет воля Мурада. Однако Баязид уже решил, что в таком случае он скорее использует прощальный подарок Кёсем-султан, нежели будет ощущать, как день за днём его всё больше охватывает безумие.       Слышать в каждом шорохе шаги присланных палачей – он уже начал.       Как ни боялся Баязид страшных размышлений Мустафы о своей жизни, которые он представлял племяннику и как его будущее, иногда в моменты просветления им удавалось побеседовать.       Однажды Мустафа угостил Баязида каштанами.       – Моя валиде приносила мне их, потому что я всегда их любил. Твоя мать – Кёсем-султан? – неожиданно спросил Мустафа.       – Нет. Гюльбахар-султан, другая наложница султана Ахмеда, – произнёс Баязид и осёкся, наверное, не стоило упоминать имя отца, которое всегда приводило Мустафу в беспокойство.       Тем не менее никакой вспышки страха у шехзаде Мустафы не последовало, хотя порой эти приступы случались с ним даже тогда, когда разговор шёл на совсем отвлечённые темы.       – И где она? Она тоже позабыла тебя?       – Нет... Я думаю... Она погибла.       Баязид произнёс это не для того, чтобы сообщить дяде о том, что недавно потерял мать, нет, ещё, может быть, час и он не вспомнит об этом. Шехзаде самому нужно было, чтобы эти слова прозвучали вслух, он надеялся, что хотя бы тогда его рассудок перестанет бороться с мыслью, что Гюльбахар-султан больше нет в живых.       – Кёсем-султан убила её? – совершенно спокойно спросил Мустафа, в то время как Баязид не мог подобрать ответа.       Вряд ли в кафес доходили новости из дворца, тогда же как сам Баязид раньше не проронил об этом ни слова.       – Почему вы так считаете? – задал вопрос он, пересиливая себя, чтобы не ответить утвердительно.       – Она ведь убила Халиме-султан и мою Дильрубу. А я остался здесь один... Ты хочешь ещё каштанов?       Больше они никогда не говорили о матери Баязида и не упоминали смерть Халиме-султан, Мустафа продолжал её изредка винить в том, что она совсем позабыла своего сына. Также единожды он упомянул о ещё одном своём брате – Махмуде. Почему-то в том, что он уже умер, Мустафа не сомневался и даже помнил, как его мать носила траур по своему казнённому первенцу. Когда он это говорил, Баязид даже начинал сочувствовать этой женщине, тоже пытавшейся приговорить его к смерти. Однако, когда Мустафа упоминал её имя, Баязид непроизвольно сравнивал её с Гюльбахар-султан, которая тоже была готова сделать всё, чтобы однажды с высоты смотровой башни наблюдать за тем, как её сын в султанском облачении выходит к пашам и своим подданным-янычарам.       Образ Калики продолжал являться Баязиду во снах. Нахождение рядом с Мустафой не сказалось на нём благотворно. Помимо самой Калики часто ночью ему грезилось то, о чём говорил с ним – или не совсем с ним, – безумный дядя. Баязиду снилось, как он на лодке подплывает к большому кораблю, поднимается на его борт и уплывает на нём далеко в море.       Он стоял у штурвала и вглядывался в горизонт, зная, что далеко впереди его ждёт земля, куда так стремится его сердце. Он знал, что там в рыбацком доме его ждёт Калика, и торопился скорее добраться до очага, который должен был принести ему счастье. Наконец, он видел берег, однако, несмотря на попутный ветер, никак не мог приблизиться к нему. Оглянувшись, с другой стороны он заметил суда, идущие под флагами флота султана Мурада, они тоже не приближались к нему, замерев в одной точке, но тяжело давили своим присутствием. И как бы не молился Баязид, чтобы наконец сдвинуться с мёртвой точки, его корабль оставался на месте. Глядя на волны, он уже думал о том, чтобы броситься в море и попробовать добраться вплавь. Во сне ведь всё возможно?       Баязид открыл глаза и вздрогнул. Шехзаде Мустафа сидел на его постели. Одной рукой он опирался на неё, а во второй держал одну из подушек, которые обычно лежали подле стола.       – Что-то случилось, шехзаде? – спросил Баязид, сон сняло как рукой.       Мустафа смотрел на него не так безучастно, как делал это обычно, но при этом его взор был подёрнут дымкой обычного для него безумия.       – Корабль увезёт нас отсюда. Он ждёт нас в порту. Мы уплывём из этого дворца. Халиме-султан, Дильруба, Давуд, они ждут нас...       Задумавшись над собственными словами, Мустафа встал и ушёл к себе, оставив проснувшегося Баязида. Он не хотел думать о дяде дурно, но и вставать в один ряд с его покойными родственниками Баязид не торопился. Несмотря на то, что он каждый день заставлял себя свыкнуться с мыслью, что он либо будет казнён по приезде султана Мурада, либо выпьет яд, если его решат оставить в кафесе, в тот момент, когда Баязид заподозрил, что в одну из ночей точно также Мустафа может подойти к нему и вместо палача удушить чем-нибудь или как-то иначе навредить ему, в шехзаде проснулось острое желание жить настолько долго, насколько это возможно. Он понимал, что в извращённом болезнью сознании Мустафы, который, надо сказать, относился в обычное время к Баязиду вполне дружелюбно, такой поступок мог быть оправдан благими целями. Но на всякий случай Баязид всё же поднялся, взял стоящую возле камина кочергу и положил у стены, ближе к своей правой руке. Там он её оставил и на следующие ночи.       Дни и ночи тянулись одинаково: чтение, молитвы, мысли о приближающемся конце. Разве что общение с дядей могло как-то различаться день ото дня, ведь заканчивалось совершенно непредсказуемо. В один из дней шехзаде Мустафа был в таком добром расположении духа, что дал племяннику почитать свою любимую книгу, которую, как оказалось, он не только постоянно держал в руках, но и знал почти наизусть. Он процитировал Баязиду своё любимое сказание оттуда, сравнив одного из героев с неким Пинханом, которого он иногда упоминал, однако Баязид не мог понять, о ком идёт речь. Видя интерес Баязида, который тот старательно проявлял, жалея дядю, Мустафа даже настоял на том, чтобы он взял книгу к себе и почитал её. Баязид не мог противиться, ведь в его руках оказалась одна из самых ценных реликвий шехзаде Мустафы, которая была с ним рядом с его детских дней.       Баязид читал, сидя на тахте, когда в одно мгновение у него появилась серьёзная причина считать, что он тоже начал уже сходить с ума.       – Баязид...       Он остановил своё чтение на сказании, в котором узнику, сидящему в глубокой яме, верная возлюбленная протягивают сплетённую ею верёвку, но та оказывается слишком короткой, чтобы можно было бежать из заключения.       – Баязид... – снова послышался тихий голос, который никак не принадлежал Мустафе.       Шехзаде отложил книгу, прислушался – тишина. Он встал, прошёл мимо сидящего в комнате Мустафы, прижимающего к себе свой деревянный корабль. Когда Баязид остановился в центре комнаты, голос опять повторил его имя.       Баязид бросился к двери, не веря тому, что впервые с начала заключения слышит своё имя от кого-то кроме Мустафы. Когда дядя обращался к нему по имени, его это напротив настораживало.       – Ибрагим? Ты здесь? – вопрошал Баязид, ближе прижимаясь к тому месту, где две створки дверей смыкались.       – Да, – отвечал ему дрожащий голос Ибрагима.       Баязид ликовал – это не было плодом его воображения.       – Я пришёл, чтобы сказать тебе... – Ибрагим перешёл почти на шёпот. – Я подумал, что нужно сказать тебе...       Каждое слово брата Баязид ловил с неописуемым восторгом. Его сердце быстро билось лишь от того, что кто-то наконец заговорил с ним. Ему нужно было сделать усилие, чтобы вникнуть непосредственно в суть того, что пытался ему сообщить Ибрагим. Наконец собравшись, младший брат выпалил:       – Не позднее чем через три дня султан Мурад приедет в Стамбул. Он возвращается с победой.       – Спасибо, – только и мог ответить Баязид, слыша, как Ибрагим удаляется от проклятого всеми места.       Он благодарил брата не за то, что тот принёс ему весть, в которой косвенно сообщалось, что совсем скоро Мурад исполнит свою волю, которой помешало желание его матери обеспечить безопасность остальных своих детей. Эту новость можно было назвать дурной, хоть она и обещала скорую развязку в трагической истории Баязида. Но он был благодарен Ибрагиму за то, что тот вспомнил, что он ещё существует, что он жив за этими стенами кафеса, что он хочет услышать, как такой же живой человек произносит его имя.       Баязид сидел у двери, смотрел на Мустафу, обеспокоенного тем, что кто-то попытался нарушить их привычное уединение, и думал об узнике из книги, которому не удастся спасти несмотря ни на что.