Ноль по Фаренгейту

-…Шастнуна привезли.       В этот момент все зашептались, что-то обсуждая, скорее всего — его. Я все еще не понимал, что же, сука, не так. Да, паренек по резюме сложный, но разве он стоит такого неординарного внимания со стороны преподавателей. Определенно, внимание нужно, но не такое, а другое, но какое именно, я еще не понял, я его не видел, я с ним не общался. Не буду делать поспешных выводов о его личности.       Остальные 10 минут собрания прошли странно, беспокойно, я это чувствовал, понимал из-за чего, или точнее даже, кого. Добровольский тоже нервничал, боялся, понимал, что набегается ближайшие пол дня с этим мальчишкой, а я надеялся только на то, что разберу вещи и пойду вечерком до гамаков в роще, отдохну, книжечку почитаю, сил наберусь перед учебным годом и завтрашним кипишем.       Заветные слова «собрание окончено, всем спасибо, до завтра» и я ликую, где-то в душе радуюсь и мысленно говорю спасибо, что я не учитель предметник и мне не надо сидеть в кабинете по 6 часов и вдалбливать не нужную информацию в детей. У меня, конечно, тоже работа не легкая. Ладно, пока, моя задача просто следить за поведением детей и разбираться с теми троими, что мне подсунули, а точнее с одним, потому что в разумности первых двух я вообще не сомневался.       Я вернулся в комнату один, так как Сережа пошел помогать расставлять парты в кабинетах, а меня освободили от этой участи, так как мои чемоданы все еще стояли в углу не тронуты. Я подошел к сумке, где лежали вещи первой необходимости: полотенца, хотя, они и так тут были, даже 3 штуки, а еще халат, потом в сумке лежало пальто осеннее, кроссовки, теплые кофты, пару книг, документы и канцелярия. В рюкзаке были мелкие вещи: белье, носки, всякие штучки для лица, ну, а что, надо выглядеть престижно, ухоженно, да и снова не суть важно, продолжаем. Я вытянул блокноты, в которых собирался конспектировать что-то важное, тонкую книжку, наушники, зарядку, планшет и ноутбук. Боже, а еще ведь чемодан целый.       Я так промучился часа 3, все разбирая, раскладывая их по полкам, потом расставлял на полочки баночки с гелями для душа и шампунями, оставил футляр с щеткой и бритвой, глянул в зеркало и понял, что стоило бы переодеться, а то хожу во всем рабочем, а сегодня, можно так сказать, выходной. Пойду переоденусь во что-нибудь попроще, да поуютнее.       Выбор не велик, по этому я вытягиваю синие джинсы, бежевый джемпер и любимые белые кеды, вполне себе образ. Я оделся, глянул в зеркало шкафа и оценил внешний вид: волосы лежат хорошо, штаны не мяты, осталось очки надеть и все, готов покорять сердца, ну или хотя бы не отталкивать от себя людей.       Я взял со стола пустой черный блокнот, небольшой пенал, наушники, телефон и планшет. Мне хотелось отвлечься и поделать важных записей, разбираясь в очередном конспекте какого-то доктора. Да, меня это успокаивало, расслабляло, я обстрагировался от мира и воспринимал только то, что нужно мне. Я мог не замечать как передо мной проходят люди, как они пытаются до меня достучаться. Уходить в себя — вещь, попробуйте как-нибудь.       На часах шестой час вечера, из кабинета доносятся грохот от того, как передвигают парты, крики, что кому-то что-то не нравится, важный тон Павла Алексеевича и распоряжения его жены. Я же шел по стадиону к роще, где заприметил одно местечко. Оно было уютное. Между деревьями висел гамак, рядом стояло плетенное кресло и небольшой столик. Деревья закрывали это место от яркого солнца, так что можно было не щуриться от ярких лучей. Я сел на стул и поставил перед собой планшет, открывая одну из не дослушанных мною лекций, подключаю наушники и открываю блокнот, аккуратно записывая тему. Тема был интересная, правда я ее хорошо знал, но все равно дослушал, мало ли, что-то новое скажут.       Сорок минут пролетели не заметно, но уходить я не хотел. Здесь было атмосферно. Ветер ворошил волосы, заставлял листья над головой опадать и шуршать, потоки солнечных лучей грели открытые участки кожи, где-то вдалеке пели птицы. Я сел по удобнее в гамак, вновь затыкая уши наушниками, включив там музыку и просто смотрел. Сначала на деревья, потом в небо, потом повернулся и немного испугался, потому что по стадиону в мою сторону кто-то шел, но я не мог разглядеть, не смотря на то, что я в очках. Фигура все приближалась и приближалась, а потом резко остановилась.       Этот знакомый бездушный взгляд, лицо, что не передавало эмоций, холод, что исходил от этого человека, мимолетное отвращение от бледноты кожи и резкое осознание того, кто же все-таки стоит передо мной сейчас — Антон? — Извините, — он тихо промямлил себе под нос и развернулся, уходя обратно, откуда пришел. — Нет, постой, — Я резко встал с гамака, от чего тот пошатнулся в сторону, — садись, — и вновь пустой взгляд куда-то в душу, от чего по телу пошли мурашки, — поговорим? — молчание, — как хочешь. Но ты сядь хотя бы, за этим же шел, — и он сел, аккуратно, медленно, но сел, — надеюсь не ошибся. Антон Шастун? — И просто кивок, уже спасибо, — я Арсений Сергеевич Попов, — руку протягивать не стал, зная о том, что у него гаптофобия. — И что вам надо? — Тихо, очень тихо и не уверенно сказал мистер N. Его голос был мягким, не уверенным, безжизненным, мертвым.       Я изогнул бровь, пялясь на то, как тот неуклюже свел свои длинные ноги и перекручивал кольца на руках — нервничал, хотел уйти, но не уходил. Не хотел садиться, но сел. Почему? Вопросов становилось все больше, а ответов все меньше. Я чувствовал холод и всякое отсутствие жизни рядом. Он — это тело, просто тело без души или с ее остатками. — Познакомиться хочу, — я вновь начинаю, понимая, что иду ва-банк, — я педагог психолог. Твой личный и еще двух людей. Но мне кажется, что теперь, только твой личный, — тут нервничать начинал я, понимая, что могу сейчас сидеть и масла в огонь подливать. Хотя, какой тут огонь, если его взгляд уже говорит, что там все явно покрыто толстой коркой льда, — не хочешь общаться? — молчание, — а стоило бы, — вновь молчание, — может заговоришь? — Смысл? — В чем? — я задаюсь этим вопросов, потому что действительно, смысл в чем? — Смысл вы меня разговорить пытаетесь? — все также тихо и неуверенно, — не сказали, что я псих? — Сказали, — я понял, что тот защищается. Видимо привык, что с ним никто не общается по одной причине, которую сам и озвучил, — но почему я не должен с тобой разговаривать? — Не боитесь? — он посмотрел. Посмотрел обжигающе холодно и бездушно, меня словно током пробило. — А чего бояться? — Укушу, — он начал, — сорвусь, — продолжил перечислять уже более нервно, — напугаю, испорчу настроение, — рука слегка начала трястись, — что еще там психи делают?       Я понял, пора прекращать, а то срыва еще не хватало на первом знакомстве. Я взял бутылку воды и протянул ему, в надежде, что примет мой жест. — Успокойся, — я настойчиво держу руку перед ним, чтобы он заметил и взял воду, — я не собираюсь доводить тебя, а уж тем более, как-то не хотеть общаться из-за того, что ты, по своему же мнению «псих», — он посмотрел на меня, на мою руку и снова на меня. Наверное не ожидал, что кто-то сможет подойти к нему так близко и начать что-то говорить, — возьми, успокойся. Я уйду, оставлю тебя одного. Я же чувствую, что не комфортно, — его рука немного дернулась и он медленно поднял ее, забирая бутылку с водой и вновь опуская взгляд куда-то в пол.       Я взял вещи и еще раз оглянув сидящего на стуле Антона, что подогнул под себя ноги, откручивая крышку от бутылки. Руки дрожали, чувствовался тремор, что был внутри него, испуг, что он наверное испытал. Я развернул и отошел на пару шагов и услышал тихое «спасибо». На душе стало теплей. Может, все еще не так плохо?

***

      Мы неплохо так разговорились с Сережей, когда ходили на ужин. Он рассказывал об этом месте, учениках, коллективе, иногда семью упоминал. К нам и Тимур присоединялся, правда, потом ушел к себе, потому что он один из встречающих, так что он пошел спать, дабы не ходить сонной мухой перед детьми. Меня ночью поставили на дежурство у комнаты Антона. Сказали, что это примерно до 3 ночи, потом могу идти спать хоть до обеда. Я как-то не возражал, может, и выдастся шанс пообщаться. Сейчас время 8 вечера, на дежурство через два часа, а пока мы продолжаем болтать с Сережей. Я много что о нем узнал. Он преподавал вокал и МХК, до этого места работал в театре, пел, танцевал. Я видел его глаза, добрые и чистые, его открытость ко мне. Я понял — сработаемся.       Я конечно не решался, но все же спросил про Антона. Может, он что-то и знает. — Да знаешь, я с ним редко пересекался. Он не ходит на мою специальность. Слышал только пару раз, что он опять кого-то довел своим молчанием, а потом, когда влетало ему, случался приступ. — Что за приступ? — Не знаю, — Сережа пожал плечами, — не вдавался в подробности. Говорят, истерика, трясти всего начинает, потом день отлеживается, успокаивается.       Я вновь ушел в себя, размышляя. От чего эти приступы? Зачем? Почему он молчит? Со мной то, говорил! Что у него в голове? Снова не понятно и снова одни вопросы.       Я ушел в душ, чтобы немного освежить голову и пойти поспать хотя бы час перед своим дежурством. Холодная вода обжигала кожу, голова шла кругом. Я запутался. Впервые пришел к тупику, к стене, что нельзя перелезть или обойти. Это был ледник, что стоял и просто ждал своей участи, когда сможет упасть и разойтись по морю.       Теплая кровать заставила забыться и слава богу, потому что пора было забыть зеленый ледяной омут, что заглянул глубоко в душу и будто бы прочитал тебя и опустошил, показывая, кто сильнее.

***

— Арс, — меня тормошили за плечо, — Арсений, — голос Павла Алексеевича громко прозвенел в ушах и я соскочил, — у тебя через 15 минут дежурство, а ты спишь. — Извините, — я поправил волосы, сбрасывая с себя одеяло, — Просто не знаю, выдержал бы до 3 часов. — Ничего, — он двинулся к выходу, — собирайся и иди к 34 комнате в 5 рекреации, — директор скрылся за дверью, оставляя после себя шлейф своего одеколона.       Я быстро собрался. Надел свободные штаны, теплую кофту, тапки, взял термокружку с кофе и двинулся к указанному месту. Я относительно знал куда идти, но на сколько я понимал, то слева жили дети, а 5 рекреация — это пятый коридор справа. Уж номер комнаты найду, не тупой.       За окном стемнело, стало тихо. Даже шум леса стих, позволяя слышать все, что происходит в здании. Выходя из учительского корпуса в холл центрального задания, я слышал разговоры учительниц, в самом же помещении, которое завтра заполнится детьми было тихо и я слышал только собственные шаги. Подходя к детскому корпусу я слышал отдаленные разговоры и отчетливый хлопок дверью, а может и послышалось, кто знает. Акустика тут шикарная, так что звук мог идти откуда угодно.       Я вошел в корпус и отсчитал 5 дверь, в которую зашел. Там был небольшой холл с диванами и еще одной дверью, которая вела уже в сами комнаты. Как мне сказали, то одна комната разделена на две и общем там живут 6 человек. Трое в одной, трое в другой. На эти 6 человек был один душ и один туалет, столы, шкафы, тумбы и прочие удобства. Я открыл дверь, ведущую в 5 комнат. Нашел 34 и открыл тяжелую дверь, что слегка проскрипела. Передо мной было маленькое помещения с четырьмя дверьми, одна из которых была закрыта. Я сразу понял — за ней Антон. Я открывал ее осторожно, стараясь не мешать, мало ли, спит или чем-то занят, но там я увидел то, чего не ожидал.       Он сидел на кровати, опустив ноги на пол, трясся, издавая тихие всхлипы, плакал, пытался сдерживаться, но не выходило. Скорее всего — это и есть те самые приступы, о которых говорил Сережа. Я поставил кофе на тумбу, что оказалась под рукой, сдернул одеяло с соседней кровати и накрыл им Антона. — Тшшшш, — я тихо обнял того, укутывая в одеяло, — что случилось? — вопрос повис в воздухе. Я слышал рваное дыхание, быстрое сердцебиение, всхлипы, чувствовал, как того трясет, как жадно глотает воздух, как мотает головой, будто-то пытается от чего-то уйти, — прошу… — Ммм, — он что-то промычал, не решаясь сказать, — мо…можно… воды....., — я увидел ту самую бутылку, что отдал ему утром. От туда было сделано пару глотков, но хоть что-то. Я взял ее, открывая и протягивая ему. Я коснулся его руки. Она была ледяная, словно мертвая, не живая. — Не паникуй, — я поправил на нем одеяло и снова посмотрел на его лицо, — я не причиню тебе вреда, — я словил недоверчивый взгляд и новое дрожание, — ляг, — я просто смотрел, не касался, не заставлял, — ложись спать, отдыхай, приходи в себя и я ухожу и больше не появлюсь, если хочешь, — конечно, ага, собирался я от него отставать. Ну, надо было же как-то заставить его успокоиться, если он сам не особо хочет.       И он лег, видимо, я не вызывал у него доверия. Тут и одного взгляда достаточно было, чтобы понять, что мне предстоит подняться в его глазах. Потому что сейчас, я просто чужой человек, что, правда, только что помог ему, но ладно, не раз еще будет, я для него так, очередная приставучка, что лезет со своей помощью туда, куда надо, но он просто не хочет.       Он был странный, притягивал, отталкивал, заставлял думать о себе, позволял путаться. Он — странное магнитное поле, что не знает, притягивать ему или отталкивать. Внутри него было два состояния: штиль и ураган. Он жил из крайности в крайность, что, видимо устраивало его, но ни как не меня. Нельзя себя так изводить, просто нельзя.       Я вышел, в надежде, что он успокоится, что заснет, что все будет хорошо, что он сильный, он справится. Хотелось вдохнуть в него жизнь, заставить взглянуть на мир, вывести из амебного состояния и заставить забывать о всем том, что когда-то произошло. Ведь он ломался не просто так, это от чего-то зависело, этим что-то управляло. Хотел было я снова разобраться, да бессмысленно, потому что никто ничего не знает об Антоне. Все молчат, некоторые даже имя произнести бояться.

***

      Половина ночи прошла ужасно. Когда Антон заснул и я окончательно в этом убедился, я открыл дверь в его комнату и сел в коридоре, подальше от него, потому что понимал, что он все чувствует, ощущает, словно кошка, что охотится ночью за добычей. Потому что страшно, а вдруг, новый приступ еще страшнее чем был до этого. Я еще никогда не чувствовал себя на столько беспомощным. Я растерялся, пошел на уступок человеку, которому нужна помощь, а не вывел на чистую воду и не дал дельного совета.       Так я просидел до 3 ночи. Проверял пульс, сердце сначала бешено билось, но потом стало лучше, нормализовалось дыхание. Он спал, я был спокоен, но все-таки посидел еще немного времени, прежде чем уйти к себе. На часах четвертый час утра. Глаза болят, спина ноет, я понял, что лучше пойти поспать, а потом, утром снова заглянуть в надежде на то, что он будет в комнате, а не уйдет куда-нибудь, ну или я знаю как минимум одно место, куда он мог бы уйти.       Я упал лицом в мягкую подушку и мгновенно вырубился, надеясь на то, что посплю хотя бы до 10, но подорвался уже в 8 часов. Внутри все сжалось, сердце бешено билось и на лице проступил холодный пот, словно мне только что кошмар приснился. Я резко сел на кровать, сжимая руками голову, потому что та кружилась. Сережа стоял у шкафа, переодевался и покосился на меня. — Ты чего? — Не знаю, — я встал с кровати и ушел в ванную умываться холодной водой.       В голове только одна мысль «что за пиздец?». Какого хрена я вообще в 8 утра соскочил, если мог до обеда спать? Что я там утром хотел сделать? А, к Шастуну заглянуть. А что вчера было? Приступ. Значит вот почему я так сейчас волнуюсь. Понятно. Надо идти на завтрак и к причине моего раннего подъема.       Я вышел из душа и все еще видел потерянное и испуганное лицо Сережи, что вновь покосился на меня, когда я вышел в халате как ни в чем не бывало. — А ты че соскочил то так рано? — Да Шастун этот ваш, — отмахнулся я, — пришел, тот в истерике, успокоил, а потом… — Стоп, — Сержа резко прервал меня, — ты его, прости, успокоил? — Ну, да. А что? — вот мне интересно, конечно, что в этом необычного. — Его обычно надо часа 3 успокаивать, а ты просто взял и успокоил? — Да, — я реально начал возмущаться, — что в этом сложного — не понимаю, — я встал и подошел к шкафу, чтобы взять вещи и переодеться из халата во что-то приличное.       Сегодня погода была теплой, последний день августа как ни как. Солнце светило ярко, но периодически заходило за облака, ветер был не сильный, температура воздуха примерно 20 градусов, так что выбор пал на черные брюки в клетку, белую футболку и рубашку.       Переоделся я быстро, поправил волосы, который были слегка влажные, надел очки, обувь, прихватил заваренный кофе и пошел в столовую, в надежде, что там будет и Антон, хотя шанс был минимальный.       Здесь пахло выпечкой и свежей кашей. В животе заурчало, глаза за бегали по предложенным блюдам и я подошел к полке, на которой стояли кастрюли с кашами, рядом стоял противень с омлетом и хлебом. Есть конечно хотелось сильно, но набирать себе целый поднос я не собирался. Просто взял немного пшенной каши, свежую булочку и пошел за учительский стол, где сидели Сережа, Тимур и та милая учительница начальных классов. — А ты что, ранняя пташка? Ты же на дежурстве был. После него обычно долго отсыпаются, — сказал Тимур, набирая рот куском белого хлеба. — Да не спится что-то, — я поставил поднос и сел рядом, — Шастун тут не появлялся? — Нет, — начал Сережа, — он тут редкий гость. — Из столовой еду выносить можно? — я задал этот вопрос, потому что понимал, что этот ни за что не появится тут, так что мне проще будет принести ему еду в комнату. — Только учителям, — подала голос учительница, — ну, мне так Шеминов сказал.       Я кивнул головой и начал завтракать. Еда как-то не шла, тяжело воспринималась, я думал только о нем. Как он? Что произошло вчера? Не пошлет ли меня сегодня? И снова гребенные вопросы. За последнее время их слишком много.       Еле как доев завтрак, я унес поднос с грязной посудой в мойку и вновь вернулся к стенду с едой. Я много решил не брать, поэтому взял стакан с какао и булочку с шоколадом. Сладкий завтрак, но дети такое вроде любят. Я вышел из столовой, стараясь не расплескать напиток и пошел к себе в комнату. Зачем к себе, если к Шастуну надо? Ну, хотел я кое что еще взять и еще больше подсластить завтрак мистеру N.

***

— Антон, — я постучался в дверь его комнаты, но ответа не услышал, только шуршание, а значит он уже проснулся. Я открыл дверь и увидел его, он сидел в теплых спортивных штанах, кофте и капюшоном и еще одеялом обмотался, — ты замерз? — бездушный взгляд и кивок. Я полноценно вошел в комнату, идя к нему и садясь на противоположный край кровати, — грейся, — я протянул ему большой картонный стакан с какао и маленькими зефирками, от чего словил удивление в его глазах. — Столовка раскошелиться решила? — он спросил это монотонным голосом, прожигая взглядом кружку с напитком. — Это от меня, — я еще более настойчиво протянул стакан, — поешь хоть немного, — его пальцы аккуратно обвили стакан. Они были холодными и практически белыми. Я не сомневался в том, что температура его тела ниже 35 градусов и давление ниже положенного, — как ты себя чувствуешь? — вопрос в лоб и взгляд, в котором читается только одно «тебе серьезно интересно?».       В ответ я получил кивок. Он поднес сладкий напиток к губам и сделал глоток, захватывая одну зефирку. Зрелище, конечно, не сказать что приятное. Он выглядел до ужаса болезненно, с белой фарфоровой кожей со слегка синеватым оттенком, он был худой, кожа да кости. Как он вообще на ногах стоял? — Можешь хоть что-то скажешь? — я вновь к нему обратился, надеюсь хотя бы на банальное «да» или «нет». — Спасибо, — тихо, еле слышно, но душе раздирающе от того, на сколько он… добрый? — Пожалуйста, — я вспомнил про булочку, что держал в другой руке и также протянул, — хотя бы половину, — вновь ловлю на себе этот взгляд и решаюсь заглянуть в глаза. Такие красивые, беспомощные, просящие тепла, хотя бы немного, хотя бы чуть-чуть. — Зачем? — Что зачем? — опять вопрос без пояснения. Но в его состоянии даже говорить тяжело. — Зачем вы приходите? — Ты теперь мой подопечный, — я решился, дотронулся. Взял легонько за подбородок и вновь направил на себя его глаза, — я хочу помочь тебе. — Вам не все равно? — он сказал это еле открывая рот, — Зачем? — Может потому что я вижу проблему и мне она не безразлична? Не хочу сидеть на месте. Я ведь вижу как все на самом деле.       Он ничего не ответил, склонил голову и допивал какао, в котором осталось пару зефирок. Как я уже и говорил, мне его жалко. Он красивый, он добрый, его как маленького котенка хочется прижать и не отпускать, взять под свои крыло, дать жизнь, дать веру и дать почувствовать немного больше, чем просто добро и уважение.       Дальше мы не говорили. Я не решался больше что-то спрашивать, боялся, что выведу разговор не туда и ему вновь станет плохо. Все это выглядело так, будто он впервые держал и пробовал какао, да и вообще ел. Но же капец худой. Я просто сидел напротив и рассматривал его, следил, чтобы поел хоть немного, потому что на вряд ли он бы на обед пришел, да и вообще за день притронулся к чему-нибудь кроме воды.