Ноль по Фаренгейту

      Первая рабочая неделя прошла довольно хорошо. Мы встретили детей, я немного познакомился с ними. Все они такие маленькие, светятся как лучики солнца, радостные, аж на душе тепло становится. Мне разрешили ходить по кабинетам во время уроков и там находиться, чтобы я мог проанализировать поведение детей и выявить проблемы, но честно признаюсь, среди 5-7 классов все спокойно. Есть пару хулиганов, но это так, пройдет. С 8-9 уже посложнее. Это переходный возраст, когда начинаешь немного теряться и только осознаешь, что вырос. Да и в общем это довольно опасный возраст. Гормоны бушуют. 10 классы по моему самые спокойные. Сидят себе, ни о чем не думают, мне нравится с ними работать. Тяжелый случай у нас — это параллель одиннадцатых классов. Трое отличников, идущих на золотую медаль, пару ударников, но чую, что эти четверки у них не из-за знаний, а из-за того, что родители богатые. Класс вообще не дружный. Постоянно ссорятся, много неординарных персонажей, про Шастуна вообще молчу.       Я на второй день учебы загляну в 11 класс. Позов с Матвиенко мирно сидят на первых партах и слушают учителя, Сабуров с Щербаковым над Масаевым угарают, Кузнецова в Инстаграме залипает с подружкой, Каргинов что-то там распинается перед ними, а им и пофиг. Шастун один сидит на задней парте, смотрит куда-то в одну точку, то ли слушает, то ли нет, не ясно. В общем, жесть творится, а им ЕГЭ сдавать. Павлу Алексеевичу я нажаловался сразу, но сказать, что он сразу побежал что-то делать, я не могу. Он просто сказал «это только первая неделя, так что все норм будет, не парься» и забрал пару отчетов. Класс.       Кстати, по поводу Мистера N. В день заезда я узнал, что в комнате он живет с Димой Позовым и Матвиенко. Я с ними пообщался, рассказал, что я теперь их психолог и они могут обратиться ко мне с любой проблемой. Узнал про Антона, но вновь не очень много. Сейчас я более менее спокоен, потому что знаю, что если что случить, Позов всегда рядом, у него есть мой номер, так что взял с него слово, что если что-то произойдет, то он мне сразу позвонит.       Вообще, как мне сказали, Антон на этой неделе был спокоен. Нервничал, но после того дня, когда я успокаивал его в комнате, приступов не было, на уроках даже ответил пару раз, а ведь я с ним еще толком и не пообщался. По расписанию, которое мне только сегодня составили, я должен видеться с ним каждый день и разговаривать, но честно, собеседник из него не очень. С Димой и Сережей я должен проводить 3 часа в неделю, но тут моя задача будет состоять в поддержке и просто расслабляющих беседах.       Неделю я спал довольно беспокойно. Меня часто посещали мысли о нем. В голове всплывал его взгляд, фарфоровая кожа, обжигающе холодные прикосновения, тихий и боязливый голос. Я его чувствовал, я где-то глубоко в душе понимал, что он добрый, просто боится. Ему мешают открыться, ведь у него 100% есть какой-то талант. У нас чисто психологически есть определенные задатки, которые мы может развивать, а можем и забить на них, но вот в случае с Антоном — не понятно. Может он рисует? Или пишет? Поет? Я думал, анализировал, спрашивал у ребят, но все тщетно. Он как будто был таким всегда. Как будто приехал сюда таким изначально и просто заставил всех привыкнуть к нему, хотя, не скажу, что все к нему хорошо относятся.       Я как-то лицезрел картину, как один из учеников прошел мимо него, дав подзатыльник. Это разве нормально? Во всех смыслах это ужасно, что человек вообще додумался так сделать, еще и с Антоном, у которого и так проблем по горло. Хотелось подойти и по рукам надавать, но я учитель, это во-первых, а во-вторых, применять силу — это плохо.       Я вынес для себя одну вещь про Антона. Благодаря этому, я наверное стал чуть чуть ближе к нему и разгадке его состояния. Он — жуткий сладкоежка. Обожает сладкое. Он не ходил на завтраки, так что завтраки шли к нему. Я приносил какао или горячий шоколад и какую-нибудь выпечку. Он ел, я это видел, это видели его друзья и просто боготворили меня. Потому что, как я понял, заставить Антона позавтракать — задача не из легких, а тут я просто пришел, дал и он съел. В общем, на загадку ближе, на загадку дальше, ушли в ноль. Не в минус, так что уже спасибо.       Мне нравилось за ним наблюдать. Он постоянно слушал музыку, часто сидел на гамаках в роще, пару раз даже за книжкой застал, занимался своими делами. Когда он был один, то он не нервничал, когда рядом появлялись люди, он суетливо бегал по ним глазами, если рядом был я, то он просто смотрел в пол, прокручивая кольца на руках. Не сказать, что у нас случались супер интересные диалоги, но я с ним говорил, он отвечал. Мог ответить кивком, что-то сказать, но каких-то многословных рассуждений я от него не слышал, да и не просил, все постепенно. А ведь для меня это был прогресс, что он не отталкивает, не посылает, как это было в первые разы нашего общения, просто слушает.       Сегодня был уже понедельник и вторая неделя учебы. Я в ночь с воскресенья на понедельник стоял на дежурстве вместе с Ляйсан Альбертовной и Тимуром. На каждого по две рекреации и я стоял на детях, что никак не хотели ложиться спать, но к 12 вроде угомонились. Мы о чем-то разговаривали с Тимуром, Ляйсан периодически присоединялась, она стояла на 10-11 классах. Тимур свалил в час ночи, а Ляйсан в 1:30, попрося меня посидеть еще часов до двух и потом могу идти спать. Я особо и не против был, потому что выпил две кружки крепкого кофе и читал книгу, так что скучно не было. Как только все ушли я пошел к 34 комнате, где жили мои ребята, которые, как я понял, не спали, а на часах то, почти два. Спал только Антон, лежа комочком на кровати под двумя одеялами. Позов с Матвиенко делали уроки, как я понял, но все равно разогнал из спать, не дело это молодому организму себя так изводить. Попросил только об одном. ***       Поз, когда проснешься, сделай Антону какао, — я отдал ему пакетик с порошком, — и засыпь немного зефирок, а под стакан положи эту записку, — я отдал пакетик с маршмелоу, которые, как я понял, Антон любит и небольшую бумажку, где написал «Грейся. От: Арсений Сергеевич»       Дима немного не понимающе посмотрел на меня, но дал слово, что все сделает. Я и не сомневался, потому что он волновался за Антона не меньше меня и даже был рад, что я помогаю, потому что с его слов, Антон пару раз даже улыбнулся, что редкость для него. Да и я рад был слышать, что я делаю то, что хорошо сказывается на нем. Ведь за эту неделю я как-то привык к нему. Я уже не представлял день без того, как не зайду к нему и не отдам стакан горячего напитка. Я делал это каждый день, также как и наблюдал за ним, когда он просто находился на прогулке.       Но меня не устраивало только то, что я стал чаще волноваться, нервничать, плохо спать, появились синяки под глазами, которые еле как удавалось скрыть. Я это свалилвал, что просто тяжело вхожу в новый режим, но знал же, что это не так, что трещину в моих невах дает что-то другое, не просто обстоятельство, не просто какое-то событие, а в общем, его что-то ломает. ***       Я проснулся в 10 часов, отоспаться мне разрешили, так что я и не волновался, потому что первая часть дня у меня была свободна. Меня разве что попросили прийти на 6 урок к 7 классу провести какую-то лекцию. Выбора у меня особо не было, так что я согласился, пообещав подготовить материал и сделать все в чистом виде.       Выглядел я конечно максимально не очень после ночного дежурства. Лицо слегка отекло, голова болела, синяки стали ярче, но я их успешно замазал, можно жить. Погода был такая себе. Тучи, моросящий дождь, сильные порывы ветра. Вот она, тоскливая осень, не дай бог депрессию кому-нибудь схватить, с этим еще разбираться не хватало.       Я оделся тепло: черные джинсы, белая футболка и джемпер. Чтобы на улицу выйти я накинул пальто и надел свои осенние теплые кроссовки. Завтрак уже по сути закончился, но Сережа замолвил словечко, так что мне отложили и я мог прийти в любое время и позавтракать в тишине, где нет детей, которые тихо не умеют разговаривать. Еще я мысленно надеялся, что Позов сделал все, как обещал и Шастун хотя бы горячего утром попил, потому что ставлю ставки на то, что на завтрак он сегодня 100% не пришел.       День начался хоршо. До меня никто не докапывался, по улицам под окнами никто не носился, потому что в такую погоду даже до столовую идти не хотелось, и к тому же тут в общем детям не разрешают по улице в дождь носиться, в мед пункте коек на всех заболевших не хватит. Я после завтрака ушел к себе в кабинет, чтобы еще раз пробежаться по тексту лекции, что я приготовил и собрать пару документов, что попросил принести Павел Алексеевич.       Тишина, капли дождя разбираться об метал, завывают порывы ветра, за стенами периодически можно слышать то, как идет урок. Я был спокон, пил кофе, читал документ, периодически поглядывал на часы. Из этого состояния меня вывел звонок на телефон от Димы. Я нервно сглотнул, потому что где-то глубоко осознавал, что не просто так он мне звонит и приятных новостей явно не принесет, так что я выдохнул и ответил на звонок. — Да. — Арсений Сергеевич, пожалуйста, придите в 28 кабинет, — Он быстро тороторил, нервничал, был растерян. — Что случилось? — я сорвался с места и уже вылетел из кабинета, чуя не ладное. — Антон, опять. — Иду.       Я шел, практически бежал, сердце билось ужасно быстро, в голове 1000 мыслей. Что же могло опять случиться? Всю неделю ведь хорошо все было. По расписанию у них вроде как химия, а 28 кабинет находится на 2 этаже, так что я сбежал по лестнице через ступеньку и завернул в сторону, где располагался кабинет. Я забежал, нет, я залетел в него и увидел Диму, что сиди на полу и держит Антона, потому что тот был без сознания. Он был бледнее обычного, в холодному поту, с посиневшими губами. — Что случилось, — я подбежал Диме, трогая пульс Антона. — Он начал трястись, встал и упал, — он посмотрел на меня жалостливым взглядом, прося помощи, потому что понимал, что он не в силах что либо с ним сделать сам. — Из за чего? — я аккуратно поддел того под ногами и под спиной, беря на руки. Он был до ужаса легким. Складывалось ощущение, что я просто труп на руках держу. — Сабуров дурак, — он покосился на высокого темноволосого парня, что сидел за 4 партой на 1 ряда и лыбился, — опять херню нести начал, додумался по плечу его ударить, зная же, что этот терпеть такое не может. — Да достал этот псих уже, — он поморщился и бросил угрожающий взгляд в сторону Димы, — спасайте давайте, а то коньки откинет, хотя… — Тише будь, — резко сказал я, — в 14:00 жду тебя в кабинете у Павла Алексеевича на разговор, не придешь — я найду, понял? — я словил на себе злой не одобряющий взгляд и развернулся, унося Антона к себе в кабинет.       Мне было даже не тяжело, он был легкий для своего роста и возраста. Пока я аккуратно спускался по лестнице, он пришел в сознание, что-то промычал ухватился руками за мою шею, кладя голову на плечо. Я волновался, очень сильно, боялся, что снова отключится. Он был холодный, как труп, даже кожа слегка синеватая была.       В кабинете я положил его на диван, доставая из шкафа плед, укрыл, заправляя туда руки, накрывая голову капюшоном, чтобы тот согрелся. Губы дрожали, из глаз лились слезы, он тихо всхлипывал, но плакал он не из-за обиды, нет, это были не те слезы. Это были слезы страха и растерянности, ему было плохо, морально плохо. Я сел рядом, держа в руках стакан теплой воды, смотрел на него, не решаясь дотронуться до этого хрупкого тела, боясь навредить. — Антош, — я тихо заговорил, чтобы обратить на себя внимание и дать понять, что он не один. Я положил свою руку на плед, слегка охватывая его запястье, — успокойся, прошу. Я рядом, — все хорошо, — он посмотрел на меня своими заплаканными глазами, глубоко вздохнул и закрыл их, — не нервничай. Я плохо не сделаю, ты же знаешь, — глаза все еще были закрыты. Он старался сдерживаться — это видно, но было тяжело, — дыши. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Не бойся, не дрожи, я рядом, — глаза открылись, но взгляд был пустой, смотрел куда-то глубоко. Он окутывал своим холодом, заставляя мурашек бегать по моему телу. Стало немного жутковато, но я не отводил взгляда, стараясь не нарушать зрительный контакт, потому что так он мог понять, что мне можно доверять, что я не кину его, что помогу.       Его снова хотелось обнять, прижать, успокоить не только на словах. Я чувствовал его страх, тревогу, недоверие, панику, что укутала его своей пеленой и не отпускала, не давая шанса выбраться. Он перестал дрожать, плакать, дыхание стало ровнее. Я немного приподнял его, заставляя принять сидячее положение и подвинулся ближе. Плед я накинул на плечи и сделал так, чтобы его руки оказались передо мной. Тонкие длинные пальцы, унизанные тяжелыми кольцами, худые запястья, с множеством браслетов. Они вновь были безжизненно холодными, с проступающими фиолетовыми венами. Я обхватил их, стараясь согреть, дать жизнь, дать немного заботы. Он не отдернул их, он тяжело вздохнул, принимая этот жест. И тишина, нарушаемая только дыханием. — Арс … Арсений Сергеевич…. — тихо, очень тихо, но хотя бы какие-то слова, — Спасибо. Я чувствовал искренность, тепло. Возможно я и правда помог ему, возможно еще не все потеряно. — Тебе холодно? — я видел. Он дрожал. На мой ответ последовала тихое всхлипывание носом и кивок. — Я могу… могу обнять тебя?       И снова пошел в а-банк, зная ведь, что это может оказаться болезненным для него, что могу сделать хуже, что могу потерять ту связь, которая только что установилась. Я ждал ответ, все также держа его руки в своих. Я боялся, что все рухнет прям сейчас, обвалится и не восстановится. Его мир другой, он дикий и неизведанный, он держит его под замком, не подпускает, боясь нарушения его порядка       Он поднял голову, убирая свои руки из моих и немного ерзая на диване. Кивок. Я подвинулся, заводя руки по талии и обхватывая его сзади, ощущая каждое его ребро и позвонок. Он неуверенно скрестил свои руки на мне, утыкаясь носом куда то в шею, вновь тихо всхлипывая.       Мое сердце сжалось. Я понял. Понял только сейчас, что его так ни разу не обнимали, не давали почувствовать тепло, любовь, душевность. Так нельзя! Нельзя сука! Он живет холоде, понижая свои градус все ниже и ниже, пытаясь достичь абсолютного нуля, чтобы уже не жить, не двигаться, не дышать этим воздухом, не испытывать ничего, не чувствовать и не открывать глаза, подавая надежду на то, чего нет. — Антон, — я отодвинулся от него, беря за плечи, — пообещай мне, просто пообещай, что как только тебе станет плохо, или просто захочется пообщаться, зови меня! — я поднял его лицо за подбородок, аккуратно касаясь кожи. И вновь зрительный контакт с этими красными заплаканными глазами, что вновь обрели надежду и веру, — я помогу тебе, слышишь? — Простите, — он сказал это сквозь очередные всхлипы. — За что? Не надо извиняться. Ты ничего такого не сделал. — У вас из-за меня столько проблем будет. Не возитесь со мной. Смысл? — Антон. Во-первых, помогать тебе — это моя работа, а во-вторых, я сам этого хочу. Понимаешь? Я хочу, чтобы ты почувствовал хоть немного тепла и стал чуточку счастливее. Не загоняйся, что ты меня как-то отвлекаешь. Нет, если я попрошу, то я могу с тобой проводить весь день и мне никто не откажет в этом. — Правда? — Что именно? — Что вы хотите помогать… мне? — Да, Антон. Не надо обесценивать себя. — Это странно, что вы хотите помочь. — Это не странно. Это называется поддержка, Антон, — я улыбнулся и протянул стакан воды, который все это время стоял рядом, — держи. Успокаивайся, можешь посидеть тут до конца урока, потом иди в комнату и на обед. Я проконтролирую. Не изводи себя голодом, лучше от этого не станет, — я еще раз глянул на него и увидел небольшую ухмылку, что очень сильно красило его лицо. Хотя, счастливая улыбка, она в любом случае будет делать человека красивее.       На самом деле, не успел я сесть за стол, чтобы поработать и кое что записать для себя по поводу Антона, как в мой кабинет влетели Шеминов и Добровольский. Они посмотрели Шастуна и на меня, не говоря ни слова, сверля взглядом. Я в этот момент вообще ничего не понял, но все-таки поинтересовался столь внезапному их приходу. — Что-то случилось? — я изогнул бровь, смотря на запыхавшееся начальство. — Антон! — начал Шеминов, — Опять? — Стас, — я приблизился к нему, беря за плечи и уводя из кабинета, дабы вновь не напугать Антона, — ты чего орешь? Я только в чувства привел его! — Арсений Сергеевич прав. Ты че разорался?! Опять хочешь перед отцом его скакать и объясняться? — Вас че, только отец его волнует? — возмутился я, — а то, что если бы Дима мне не позвонил и он мог вовсе отключиться не на одни сутки это так, мелочи? — Не кипишуй, — начала успокаивать меня Добровольский, — что опять? — Сабуров этот ваш, — я покосился в сторону двери, понимая, что там Антон и слышать ему это не стоит, — довел опять короче. В 14:00 если у вашего кабинета стоять будет, в чем я сомневаюсь, позвоните. Обсудим поведение.       Павел Алексеевич посмотрел на меня с легким презрением и все-таки спросил, зачем же я тут вызовами к директору кипишь навожу, мог ведь просто пригрозить. Но меня такое не устраивало. Он знал, что может случиться, если докопаться до Антона, но все равно это сделал. Зачем? Да просто повеселиться, ясно же.       Мы перекинулись еще парой фраз и договорились, что конфликт разрешен, Сабурова никуда не вызываем, а Антон пусть после обеда никуда не ходит. Хотя, почему? Погулять очень даже полезно будет. Я зашел обратно в кабинет, оглядывая съежившегося комочком Шастнуа. «Опять замерз» «Опять плохо»