Ноль по Фаренгейту

— Эй, — тихо произнес Антон, обращаясь к маленькому мальчику, что стоял в проходе между коридором и дверью, — мальчик.        Он оглянулся, посмотрев на Антона, который лежал на кровати, укрытый одеялом. Подходить он сначала не решался, пока Антон не позвал его еще раз. — Подойди пожалуйста, — он поднял одну руку, показывая жестом, чтобы тот подошел.       Мальчик неуверенно и маленькими шажками приблизился к кровати Антона, не поднимая взгляда. — Как тебя зовут? — переосилив все свои страхи к новым знакомствам и контактам с людьми, спросил Антон. — Сёма, — тихо ответил мальчик. — Сёма, — произнес Антон, — поможешь мне?       Мальчик тихо кивнул, слушая дальше, что скажет ему новый знакомый. — Подай мне вон ту бумажку и карандаш, — указывая на тумбу, сказал Антон.        Сёма подошел к тумбе, доставая с нее листочек и карандаш, протягивая все это Антону. Тот стразу начал что-то писать дрожащими руками, быстро и не аккуратно. «Арсений Сергеевич, не приходите больше в мед пункт. Они заметили, что ко мне кто-то ходит и догадываются, что это можете быть вы. » — Отдай это моему… другу… Диме Позову. Такой, мальчик в очках, он постоянно с Сережей ходит, у него хвостик на голове, — Антон сложил записку, протягивая ее мальчику.       Тот кивнул, направляясь к выходу, но в него зашла мед сестра, сразу подбегая к мальчику и хватая того за руку. — Зачем ты сюда зашел? — она подняла глаза на Антона, который отвернулся лицом к тумбе, делая вид, что спит и просто слушал происходящее, — пойдем, я принесла мазь, — она взяла мальчика за руку, выводя из комнаты, закрывая ее за собой.       Антон выдохнул, ложась на спину и шипя от боли. Он боялся, впервые беспокоился за кого-то другого, за Арсения. Он долго анализировал происходящее и понял, что Арсений слишком много для него стал значить. Он стал ему тем, кому он мог что-то доверить, он стал что-то испытывать, понял, что не готов его терять и подставлять. Он был, пожалуй, единственным человеком в жизни Антона, который подарил ему простых человеческих объятий и добрых теплых слов, что растапливали ледник его души, разгоняя темные тучи разума.

***

— Вот черт.....       Арсений вглядывался в записку, пытаясь переварить информацию у себя в голове. Его спалили? А еще получается что он подставил всех тех, кто поверил ему на слово, что тот будет аккуратен и никто не узнает о его ночных похождениях. Он перевел взгляд на Диму, что стоял напротив него, скрестив руки на груди. Рядом стоял Матвиенко, рассматривая свои кроссовки, не обращая внимания на Попова. — И что нам делать? — подал голос Дима. — А что-то можно сделать? — я поднял взгляд на парня, — меня уже спалили! — срываясь чуть ли не на крик, но вовремя себя сдерживая, сказал я. — Арсений Сергеевич, — Сережа присел рядом, переводя внимание на себя, — скорее всего, нам давно стоило вам рассказать это, но мы боялись…боялись за Антона, — он посмотрел на Диму, улавливая одобряющий кивок и продолжил, — но сейчас я не вижу смысла молчать, когда такое происходит. — Что-то серьезное? — перевел я взгляд на Сережу, улавливая кивок, — значит, будем говорить не здесь.       Я встал со скамьи, направляясь обратно в сторону детского корпуса. Парни пошли за мной, правильно понимая, что этот разговор не должен состоятся на улице, когда повсюду уши. Кто знает, что они там скрывали от меня, так что лучше, чтобы это разговор состоялся там, где нас маловероятно услышат, поэтому мы вошли в корпус, сразу же направляясь в сторону комнаты парней.       Они прошли вперед меня, открывая комнату и заходя в нее, плотно закрывая за собой дверь и прикрывая окно. Парни сели по своим кроватям, а я сел на кровать Антона, приготовившись слушать, что мне сейчас скажут. — Ну? — обратился я. — В общем, — выдохнул Дима, — вы уже давно поняли, что Антон — тяжелый случай. С ним не просто. Постоянные истерики, загоны, какие-то странные мысли, пугающее поведение. Но он не был таким…не был, до определенного времени, — он посмотрел на Сережу, что не отводил от него взгляда, кусая тонкую кожу костяшек, — я не вправе говорить кое какие вещи, так что лучше будет, если Антон сам решится их рассказать. Но я могу преподнести историю поверхностно, если вы и правда хотите знать. — Хочу… — тихо сказал я. — Мы вместе с 5 класса, — начал уже Сережа, — он был сначала просто стеснительным, хрупким мальчиком, но мы как-то сразу сдружились. Он никогда, правда, ничего не говорил о семье и родителях, но мы и не докапывались, — Позов просто тихо кивнул, а я продолжил слушать дальше, — так прошло первые пару месяцев. Потом он как-то отдалился, начал часто уходить куда-то один, а потом первый раз пришел побитый. Мы тогда даже сообразить ничего не успели, а просто помогли дойти до кровати, промывая раны припрятанной перекисью, которая нашлась в личной аптечке Позова. — Мы думали, что просто подрался, — перехватил речь Дима, — пытались узнать кто, но он не говорил. Молчал. Так прошел год. Он замыкался с каждым днем все больше и больше, а мы пытались сделать хоть что-то, но прогресса было ноль. Тогда мы просто решили, что просто будем его поддерживать, стараться следить за ним, если у нас не получается вытянуть его из этой ямы. — А приступы…они… — начал я. — Они появились после лета перед шестым классом, — Дима поерзал на кровати, продолжая говорить, — сначала просто панически атаки, потом слезы, судороги, конвульсии. Пару раз даже давление скакало, что аж кровь из носа шла. Многие психологи, что тут работали, пытались как-то ему помочь, разобраться со всем этим, но потом попросту отказывались от него, мол он, по их мнению, жуткий социопат и с ним невозможно общаться. На контакт не идет. Как про животное говорят, честное слово, — зло сказал Дима. — С тем, что он не умеет общаться с людьми и социопат — это они правы, — констатировал факт Сережа, — ему было, черт, плохо! Мы видели его слезы, знали, что он периодически плакал в туалете, даже… да даже вены резал! — прикрикнул Сережа, — мы все это видели, все… порезанные руки, искусанные губы, опухшие от слез глаза и мешки под ними же. Его ругали, вновь доводили до истерики, пичкали успокоительными, окончательно подорвав его здоровье. — Он попросту стал бояться людей. Никто не знал, что у него на душе, — Дима поднял на меня грустный взгляд, — мы старались быть рядом, и даже Павел Алексеевич помогал, иногда Стас приходил, но это относительно помогало. Его стали бояться, чаще избивать, прикалываться над ним.        Что я мог сейчас сделать? Минимум — ахуеть, что я уже и сделал. Ему причинили столько боли, столько раз били, разбивали, ударяли по самому живому, что есть в человеке — по душе. Мне хотелось зарыдать от осознания всего этого, хотелось найти его, прижать к себе и не отпускать. Я не хочу, чтобы он старадал, не хочу, чтобы ему было холодно, я не хочу, чтобы его ненавидели.       Я чувствовал, что ребята говорят это мне через собственную боль и силу и мне было их искрене жаль. Они над ним так пекутся, хотят лучшего. Они для него и правда настоящие друзья. Первые и единственные. — Знаете, что я готов вам обещать? — серьезно произнес я, уловил на себе взгляд обоих, — я сделаю все, чтобы Антон закончил этот год и к нему ниразу не притронулись. Мы найдем эту суку, что избивает его и морально давит. Я не готов оставить это просто так.       А сердце вновь рвало на части и обливалось кровью от всей этой ситуации. Он снова там, снова избитый, ему снова больно и он снова терпит. Он лишком много пережил для своих 17 лет.       Я встал с кровати, поворачивая голову и смотря на Диму, что опустил взгляд вниз, резко затем поднимая на меня глаза. — Я обещаю вам… — прошептал я, садясь рядом с Димой и обнимая его, также подзывая Сережу.       Я чувствовал их беспокойство, потому что сам жутко боялся за Антона и его здоровье. Как моральное, так и физическое. Мне так хочется, чтобы он перестал страдать, так что я и правда готов пойти на любой риск, лишь бы дать ему обрести хоть какое-то счастье. — Спасибо вам, Арсений Сергеевич, — шмыгая носом, сказал Дима. — Вам спасибо, что не бросаете его и все мне рассказали, — я отстранился, видя блестящие от слез глаза парней, — все будет хорошо....