Глаза мои завязаны

Лишь восемь часов без сна от Питера до Москвы.

Арсений не может сомкнуть глаз до самого рассвета. Он просто лежит в темноте, смотрит в потолок и чувствует, как тонет. Где-то внутри грудной клетки болит, тянет, ноет, и даже дышать тяжело. Он просто лежит и чувствует, как сам себя же сжирает мыслями, мучается, а перестать не может. Он чувствует, как внутри него что-то рушится, в пыль крошится. Наверное, ребра. Ведь только все выстроилось, сложилось так правильно и так необходимо, а теперь рушится, придавливая его обломками и забивая крошевом дыхательные пути, лишая спасительного кислорода. Сука, все же только начало вставать по местам. Он смотрит на спящего Антона, лежащего лицом к нему. Он такой чертовски красивый, любимый до безумия. Антон – его дом. Он так долго его искал, скитался по этой жизни, все время куда-то торопился, пытался найти то, что, оказывается, было перед самым носом. Он нашел его и полюбил всем сердцем. Шастуна хочется привязать, закрыть прямо в этой квартире и не пускать никуда, хочется прижаться к нему ближе, вдохнуть родной запах шампуня с лохматой макушки и не отпускать в эту ебаную Москву. Столица его отберет, закрутит в своем бешеном ритме, заберет все силы, заставит его Солнце потухнуть от холодного ветра, лишая возможности греться об его, Арсения, сердце. Он тихо встает, на носочках выходит на балкон и курит три подряд. Сигаретный дым перекатывается на языке тяжелым терпким облаком, от него покалывает небо и першит горло, но Попов курит одну за одной и стряхивает пепел тонкими пальцами. Он стоит в одной майке, облокотившись на ограждение, вглядывается в туманную темень, цепляется взглядом за тусклые фонари и теряется в собственном бессилии. Он рад бы что-то сделать, только ничего не может. Нет, он, конечно, мог бы попытаться уговорить Антона остаться здесь, но какой в этом смысл? Оба уже не маленькие, оба знают разницу между «хочется» и «надо». А еще Арсений знает, что такое «необходимо». И ему, сука, так необходимо просто остаться с этим парнем еще бы немного, надышаться им, легкие наполнить напоследок. Только ведь перед смертью не надышишься. Антон просыпается слишком рано, до будильника еще несколько часов. За окном едва ли начало светать, а Арсений лежит на соседней подушке и мерно сопит. Шастуну слишком тяжело оторвать еще совсем сонный взгляд от такого красивого сейчас Попова. Он всегда красивый, но сейчас особенно. У него волосы такие растрепанные, лицо расслабленное, и весь он такой… такой домашний. У Антона сердце щемит, и дышать трудно, потому что он совсем не знает, где взять силы. Как можно уехать, если его сердце здесь намертво примагничено? Он натягивает толстовку, берет сигареты и идет на балкон, где еще час назад был Арсений. По иронии судьбы он становится на то же самое место, где стоял брюнет. Пол на балконе холодный, и Антон даже немного жалеет, что не надел тапочки. Он достает из пачки сигарету, чиркает зажигалкой и глубоко затягивается, отчего даже немного голову ведет. Шаст уезжать не хочет. Абсолютно, сука, не хочет. Нет, он знал, что отпуск не вечный и когда-нибудь настанет день отъезда, но почему-то был уверен, что обязательно что-то придумает. В итоге дотянул время, но так ничего и не решил. Еще и Шеминов этот ебаный объявился. Вообще Стас мужик классный, да и заказы у него всегда были нихуевые. Работать с ним было интересно, это тебе не дизайн-проект какой-нибудь кухни в ипотечной однушке, он подкидывал действительно масштабные заказы. Когда Шеминов пришел в их бюро впервые, ему в глаза сразу бросились работы Антона, тот был еще совсем зеленый, работал только второй год, но взгляд на планировку и материалы у него был интересный. Именно в проекте того дома на побережье Шастун нашел себя, как профессионала, почувствовал то, в чем силен, а Стас прямо-таки прикипел к работам этого пацана и доверял проекты нового жилья теперь только ему. Антон просто обязан что-то придумать. В конце концов, он Добровольского никогда не подводил, всегда шел на уступки, не возмущался, когда работал сверхурочно или делал больше положенного. Даже сейчас он срывается в треклятую Москву раньше времени, хотя имеет полное право позвонить Паше и сказать мол «иди-ка ты нахуй вместе со своим Шеминовым, приеду, когда положено», но нет же, пихает все свои хотелки поглубже, кусает губы до крови, но идет навстречу. Он уступает Паше и становится спиной к самому важному в своей жизни человеку. Антон в замешательстве. У него в голове мыслей одновременно слишком много и чрезвычайно мало. Голова по швам трещит, и ноет где-то в районе солнечного сплетения, но чуть западнее. Что-то в груди глухо бьется о ребра, причиняя боль. Кажется, его собственное сердце. Он и не знал, что можно кого-то так сильно полюбить. Антон раньше, конечно, влюблялся, верил в любовь и искренность. Его тянуло ко второй половине, он и раньше строил какие-то планы, наверное, даже любил когда-то. Только все эти чувства и рядом не стояли со всем этим спектром эмоций, которые он испытывал к Арсению. Он не просто его любил, он им жил, он им дышал. Антон думает о том, что ничто так не возвращает к жизни, как возможность смерти. Потому что так в его жизни все и получилось. Он мог разбиться в той аварии, а мог потерять зрение совсем, что в какой-то степени бы тоже лишило его жизни. Ну а как быть без зрения дизайнеру? А потом его спас Арсений, буквально вернул к жизни, сберег от отчаяния и страха своими теплыми ладонями, закрыл от всех невзгод. Антон уверен, что Арс действительно спас его. Он раскрыл глаза, будто снова научил его дышать, окружая заботой. Он идет в ванную, умывается и принимает душ, а затем лениво бредет на кухню, потому что сна уже нет ни в одном глазу, как рукой сняло. Он заваривает себе чай, садится за барную стойку и отрешенно листает ленту в соцсетях. Примерно через час из ванной выходит Арсений, ероша ладонью влажные волосы и улыбаясь лишь уголками губ, хотя даже это дается ему тяжело, потому что в груди тянет. Ну не хочется ему Антона отпускать.

***

Они стоят в прихожей, когда на часах уже половина пятого вечера. Шаст собирался ехать ночью, чтобы сразу явиться на работу, не заезжая в свою московскую квартиру, но Арс настоял на том, чтобы парень хоть немного поспал. Заказ нужно рассматривать на свежую голову, а не после долгого ночного переезда. Арсений просто стоит с ним в паре метров от двери не в силах отпустить. Ему бы надышаться им, еще бы немного. Он просто не может выпустить парня из объятий, стоит, уткнувшись носом в прокуренные ключицы и не может убрать руки с выпирающих лопаток. Он дышит чуть слышно, через раз забывает вдыхать, комкает в ладонях мягкую ткань толстовки и не может отстраниться даже на миллиметр. В его жизни никогда не было таких тяжелых прощаний. Он держит его так крепко, словно боится никогда больше не увидеть снова. Да Антон и сам сейчас, кажется, парализован. Он просто стоит, окольцованный его руками, опустил нос в смольную макушку, дышит и жмурится, не в силах разорвать касание. Время на часах не прекращает хода, лучше бы замерло. А Антону даже дышать больно от того, как не хочется отпускать Арса. Он ослабляет хватку на широкой спине, длинными пальцами расстегивает, наверное, самый звонкий свой браслет – широкую серебряную цепочку с витиеватым плетением. Он немного отстраняется, смотрит в пронзительную синеву глаз, в которых сейчас плещется безмерная печаль, вкладывает браслет в теплую ладонь и касается своим лбом его, прикрывая глаза. -Заберу, когда приеду снова. – Шепчет чуть слышно, одними лишь губами, потому что боится, что голос подведет, да и не нужно говорить громко, ведь они буквально на расстоянии дыхания. -Ищешь причины вернуться? – Арс смотрит на него, поглощая каждую деталь, жадно глотает каждый миллиметр его лица, отпечатывает в памяти, бережно пряча, чтоб никто не посмел украсть. -Их слишком много. – Шаст целует его сухими губами в теплый высокий лоб, и Арсу так больно в груди от этой правды, прозвучавшей из уст парня, что он даже не знает, какими силами еще стоит на ногах. Он лишь тянется к нему, путает пальцы свободной руки в светлых волосах, чуть давит на загривок – лишь бы был ближе. Он втягивает его в поцелуй, касается нежно, чуть прикусывает нижнюю губу, срывает с его уст тихий стон и чувствует, как сам плавится. Он бы что угодно сделал, только бы он остался, не оставлял его тут под свинцовым куполом дождливого питерского неба. Прощание выходит вымученным, смятым, а в глазах такая тоска, что воздух кажется тяжелым, влажным, оседающим на слабых легких и не дающим дышать. Антону никогда не было так трудно прощаться. Шастун поднимает с пола дорожную сумку, напоследок касается губами лба Арсения и покидает квартиру, идет к лифту и запрещает себе оборачиваться, потому что иначе еще больнее будет. Солнце покидает квартиру Попова в эту самую секунду, и в ней даже, кажется, холодает. Он просто сползает по входной двери, впитывает спиной холод металла, но даже не ежится, потому что внутри гораздо холоднее сейчас. Он касается пола, сидит так еще минут пять и чувствует, как подрагивают пальцы. Нестерпимо хочется курить, но внутри все рушится, на куски распадается, и он от этого совсем не может найти в себе сил подняться с холодного паркетного пола. В груди глухо бьется о ребра сердце, причиняет физическую боль, а в голове просто пустота, вакуум, только в висках немного пульсирует. Он сжимает в ладони браслет, смотрит, как переливается металл в слабом освещении, и надевает его на правое запястье. Арсений никогда не испытывал особого восхищения от украшений – это Шаст всегда любил многочисленные кольца и браслеты, которые звенели на его руках от любого движения. На руке Попова всегда было лишь одно украшение – аккуратная серебряная печатка, ебаный минимализм и абсолютная эстетика, но прохладный металл браслета обнял запястье как-то по-родному. Он его ни за что не снимет до приезда Антона. Шастун выходит на парковку, а в лицо ему летит мелкая холодная морось, остужающая горящие щеки. Он бросает сумку на заднее сидение, садится за руль и заводит машину. Небольшая тревога прошибает тело, страшновато садиться в эту машину после аварии. Он чувствует, как руки пробивает легкий тремор, не выдерживает и достает из толстовки пачку сигарет, приоткрывает окно и закуривает. С улицы веет холодом, а дождевые капли так и норовят попасть в салон, оседая на кожаных сидениях. Он курит, прикрыв веки и кусая сухие губы, отчего во рту появляется легкий металлический привкус. Парень включает радио и покидает парковку, стараясь покинуть этот город как можно быстрее. Быть может, если ехать достаточно быстро, он сумеет отвязать собственное сердце? Только вот он не хочет. В голове пустота, и сознание вырывает из музыки случайные фразы, от которых только тяжелее на душе становится. У твоей улыбки синие глаза, Глубина озер, мне ими не напиться. Антон, кажется, навсегда уже потерялся в этой синеве глаз Арсения. Он даже не думал, что такое может случиться, они ведь знают друг друга не первый год, почему ж накрыло только сейчас? Для него в этих невозможно голубых глазах сейчас, наверное, концентрировался весь гребаный мир, которого он сейчас лишается, вдавливая педаль газа в пол. Я с тобою, слышишь, буду до конца, Чтоб в тебе однажды снова заблудиться. Он просто обязан вернуться обратно как можно скорее, только не знает, как это сделать. В Москве у него работа, квартира, связи и заказчики. Он долго шел к тому, чтобы подняться на свою должность, и лишиться всего этого в одночасье не может себе позволить. Но ему впервые так кружило голову, впервые чувства вышибали ему землю из-под ног, потому что все, что он знал в данную секунду, Арсений для него – воздух, без которого он задыхается. Он нервно клацает по дисплею, переключая радиостанцию, потому что под такую музыку он либо въебется в ближайшую машину, либо нахер развернется и поедет обратно. А в своей квартире в Питере нервно курит на балконе Арсений. Это, наверное, уже вторая или… четвертая сигарета? Он просто курит одну за одной, вдыхает терпкий горьковатый дым и тонет в этом сизом облаке. Антон унес с собой весь свет, а согреться в этом городе он мог теперь разве что об батареи. Его колотит то ли от нервов, то ли от холода, потому что стоит он в футболке, обдуваемый холодным ветром, принесенным с залива. Пепел опадает на пол серым крошевом, ложится на босые ступни, но Попову как-то похуй на это. Он только глубоко затягивается, откашливается периодически и вглядывается в залив и корабли, почти не видные за стеной дождя. Он возвращается в спальню, кутается в одеяло, прячась в полумраке за плотно сдвинутыми шторами, дышит тяжело и утыкается лицом в подушку. Телефон тихо вибрирует на тумбочке, а на дисплее светится одно-единственное сообщение из трех слов: Шаст, 17:49 «Я люблю тебя.» И у Арсения внутри все сжимается, ноет болезненно, и он жмурится, чувствуя, как горят глаза. Он берет телефон в руки, печатает, что он-его-тоже-очень, а потом прячет смартфон куда-то под подушку, дышит рвано и молится о том, чтобы уснуть поскорее. Ему всегда было сложно, когда Антон уезжал, но в этот раз прощаться совсем невыносимо. Хочется бросить все, сесть в машину и просто мчаться следом, забив на все. Догнать его хочется, сгрести в охапку, сжать в объятиях, уткнуться носом в родные ключицы и только целоватьцеловатьцеловать теплые губы. Имя твоё На губах замерло, Далеко-далеко Я прощаюсь с тобой. -Блять, они чё издеваются. – Тихо произносит Шаст, выключая радио и переключает аудио на воспроизведение с телефона. Судьба словно смеется над ним, подкидывая его и без того нервному сознанию лиричные радиостанции. Из колонок тихо льется музыка, и Антон чуть чертыхается, но постепенно расслабляется, откидываясь в кресле. Он любит ездить за рулем и просто молится о том, чтобы не встать по пути в пробку. Москва встречает его огнями на проспектах и звездным куполом ночного неба. На часах половина второго, когда он переступает порог собственной квартиры. «Это не дом» - думает Шаст, потому что дом там, где Арсений. Попов просыпается от оповещения на телефоне. На дисплее парочка уведомлений из инстаграма и всего одно короткое сообщение от Антона. Шаст, 01:28 «Я доехал, доброй ночи» Арс выныривает из полудремы, переворачивается на спину и щурится от яркости экрана мобильного. Он отвечает на сообщение, убирает телефон в сторону и вглядывается в темноту комнаты. Постель насквозь Антоном пропахла, впитала в себя его запах, их запах. Арсений резко вскакивает, буквально срывает белье с кровати и несет его в ванную, пихает в стиральную машину и включает программу. Ему больно дышать в квартире, пропахшей Антоном. Антон стоит на пороге пару минут, мнется, не желая даже свет в прихожей включить. Смотрит лишь в холодную темноту квартиры, ежится и медленно стягивает с себя обувь. Здесь не хочется оставаться, обратно ему хочется. Парень оставляет дорожную сумку возле комода в прихожей, лениво идет в душ, подставляется под горячие струи и упирается лбом в холодный кафель. Это не дом, здесь не хочется находиться. Он купил эту квартиру пару лет назад, сделал все здесь с нуля, под себя обустроил. Он даже когда-то верил, что из его просторной трешки получится отличное семейное гнездышко, когда он найдет ту самую, а оказывается, что он того самого нашел. Причем давно уже и в другом городе, куда теперь так рвалось сердце. Парень насухо вытирается, прикрывает бедра полотенцем и, так и не включив свет, бредет в спальню. В комнате немного пахнет табаком и одеколоном, а воздух холодный, неживой. В этой квартире был комфорт, только уюта и жизни никогда не было. Он ставит будильник, укрывается одеялом по самые уши и понимает, что спать совсем не хочется. Он не может уснуть один. Парень даже не думал, что ему будет так сложно засыпать без мерного дыхания возле уха и теплых рук на его собственных. Он даже не заметил, как сильно привык засыпать с Арсением, путаясь в его объятиях. Сон едва ли приходит к ним под утро. К Антону – после трех походов на балкон и шести выкуренных сигарет, к Арсению – после двух стаканов виски и нескольких порывов набрать номер, который он знал наизусть.