Два моих Нефрита

      Ночью Облачные Глубины по обычаю погружались в тишину, которая так способствует продвижению на пути самосовершенствования. Впрочем, зверям, птицам и насекомым дела нет до людских чаяний, совершенствующиеся среди них встречаются не чаще раза в столетие, а остальная братия плевать хотела на правила Стены Послушания. Лань Сичэнь завидовал им. Сейчас как раз наступило то самое тревожное и бессонное время между весной и летом, когда природа расцветает особенно пышно и все живое бесстыдно славит любовь. А тем, кому славить больше нечего, становится в разы больнее. Как Ванцзи удавалось переживать этот сезон, пока господин Вэй оставался мертвым? Сичэнь не чувствовал в себе ни капли той духовной силы, которая питала его брата целых тринадцать лет. Обычно, чем теплее становилась погода, тем большей популярностью среди адептов пользовался холодный источник. Однако Сичэнь был уверен, что в час Тигра рядом с ним не будет ни единой живой души. Ему самому тоже не следовало бы приходить, но в ханьши он не мог как следует медитировать, а подготовиться к встрече с братом было необходимо. Ванцзи вернулся из поездки вчера вечером, гораздо раньше, чем планировалось — будто почувствовал что-то. Сичэнь собирался поговорить с братом, но думал, что у него еще будет время подобрать слова. Это разговор обещал быть слишком тяжелым и неудобным для них обоих, как все, связанное с господином Вэйем. Что ж, холодный источник как нельзя лучше подходил не только для медитаций, но и для нелегких размышлений. Мечтая о том, как ледяная вода смоет хотя бы на время его смятение, очистит восприятие и поможет принять верное решение, Сичэнь прямо на ходу развязал пояс верхнего одеяния и распахнул нижнее ханьфу. Разумеется, дядя счел бы это вопиющим нарушением приличий и попранием устоев, но это было уже не важно. Дядины сентенции и наставления, особенно такие мелочные, давно потеряли всякое значение, хотя все равно нет-нет да и приходили на ум. Сичэнь завернул за скальный уступ и внезапно замер. «А-Яо!» — сердце застучало часто-часто, но тут же привычно сжалось от боли. Нет, не он. Не он. Его больше не существует. Просто Мо Сюаньюй оказался настолько похож на брата, что поначалу Сичэнь даже не заметил, насколько непристойная картина предстала перед его взором. Он не хотел, не хотел смотреть, но и отвести взгляд почему-то не мог. Холодный источник занял, конечно же, Вэй Усянь. Он стоял к Сичэню спиной, опершись о большой камень, и выглядел так, что при виде его тела покраснела бы хозяйка самого извращенного борделя в Поднебесной. Перекрывающие друг друга засосы на ключицах и шее, уродливые синяки на бедрах, следы от связывания на запястьях и предплечьях, укусы по всему телу, алеющий, будто выпоротый, зад… Хотя почему «будто»? И все это сотворил его младший брат. Вэй Усянь зачерпнул ладонью воду, прогнулся сильнее и плеснул её между ног, на мгновение открыв невольному свидетелю опухший и покрасневший вход в свое тело. Он зашипел от боли и, кажется, даже всхлипнул, когда капли воды попали на истерзанную хризантему. — Боги, — неслышно простонал Сичэнь, до крови прикусил губу и отступил поглубже в тень. Наверное, стоило совсем уйти, но его сильное тренированное тело чуть не впервые в жизни отказалось двигаться. После событий в храме Гуанинь он перестал доверять своему суждению о людях, но все-таки почему-то надеялся, что может положится хотя бы на самых близких. На Ванцзи-то точно. Любовь для брата была столпом бытия. Даже если бы весь мир вокруг рухнул, она должна была остаться все такой же непоколебимой, стойкой и прекрасной. Теперь это чувство, кажется, обратилось чем-то мерзким и уродливым. Несправедливо. Ужасно несправедливо, так не должно быть! Только не Ванцзи. Да как он вообще мог так поступить с любимым человеком?! Вэй Усянь протяжно застонал. Сичэнь сжал кулаки. Но разве он вправе судить? Ведь сам долгие годы шел по порочному пути, который ожидаемо окончился катастрофой. Любовь к саньди, к Ляньфан-цзуню, никогда ничего общего не имела с братской. А уж когда она осуществилась во всей полноте, когда он позволил себе настолько забыть о чести и достоинстве, чтобы стать любовником женатого мужчины… Потом А-Яо умер. Сичэнь сам убил его, поэтому, даже спрятавшись от мира, не смел носить настоящий траур. Ни в жизни, ни в смерти он не смог открыто быть с любимым человеком. О какой праведности вообще можно после этого говорить? Ванцзи был в своих чувствах гораздо честнее. Долгие годы непрерывного страдания, готовность вновь и вновь выступать против всего мира ради Вэй Усяня… Что же произошло? Брат, конечно, очень ревнив, это сложно не заметить, но быть не может, чтобы все закончилось из-за одной ошибки его возлюбленного. Ведь до этого он прощал так много. Но не измену. Может быть, это как раз тот порог, на котором он споткнулся. Тут еще стоило учесть, что господин Вэй страдал прискорбным отсутствием дипломатичности, а о чувстве самосохранения вообще говорить не приходилось, поэтому неизвестно в каких красках он расписал супругу произошедшее. Ванцзи, но все-таки, как же так? То, что случилось прошлой ночью между Сичэнем и Вэй Усянем, произошло ненамеренно и больше никогда не повторится. Они оба действовали под влиянием обстоятельств, Ванцзи должен это понять. Думать о том, что именно он, Лань Сичэнь, окончательно разрушил жизнь брата было невыносимо. А разве это не то, что он делает всегда? Разрушает жизни тех, кого любит, что своими действиями, что бездействием. Но, возможно, все не совсем так, как выглядит? Между супругами бывает всякое. И не только между супругами. Сичэнь вдруг отчетливо вспомнил, как сам чуть не начал во время соития умолять Вэй Усяня действовать жестче и грубее. А ведь с А-Яо он и не думал о таком. Их весенние игры всегда отличались нежностью и сладостью. Удовольствие сочилось медовой росой и нарастало постепенно, как волны прилива. С Вэй Усянем это было как пустынная буря, от которой некуда скрыться, как обжигающий перец на языке, как головокружение, как глоток воздуха на грани смерти, от которого очень остро хотелось жить. Больше всего Сичэнь ненавидел себя за то, что ему понравилось. Только это ничего не значило. Он собирался хранить верность А-Яо вечно, даже если не имел никакого права думать о себе, как о вдовце. А Вэй Усянь оставался мужем Ванцзи. Любимым мужем. Наверное, любовь может проявляться и вот так. Сичэнь вспомнил, что несколько раз уже замечал засосы и синяки на теле Вэй Усяня, а ведь раньше не было никакого повода для злости Ванцзи. Если это более-менее постоянное блюдо в их меню, то все не так уж страшно. Да, брат определенно перешел черту, так жестоко наказав мужа, но все можно исправить. Если сейчас перенаправить гнев на истинного виновника этой невообразимой ситуации, то их брак с господином Вэйем еще удастся сохранить. Сичэнь был готов предоставить Ванцзи любое возмещение и принять самое суровое наказание за прелюбодеяние. Надо будет только письменно сложить с себя полномочия главы ордена и передать их Ванцзи, чтобы никто не обвинил его в непочтительности. Если брат захочет воспользоваться дисциплинарным кнутом, в этом будет даже какая-то справедливость. И, может быть, от телесной боли хоть немного утихнет боль душевная. Ванцзи сейчас совсем один в цзинши, поэтому не стоит затягивать с разговором. Если брат не спит, то все будет решено еще до утреннего колокола. Никого другого посвящать в это семейное, даже интимное, дело не нужно. Старейшины, как и дядя, все узнают после и не смогут помешать. Сичэнь обрадовался принятому решению, кинул последний взгляд на стенающего Вэй Усяня и уже развернулся было, чтобы уйти, но тут в воды источника шагнул обнаженный Ванцзи. «Не в цзинши», — подумал Сичэнь, стараясь не смотреть на обнаженное тело брата — «определенно не в цзинши. И как я его не заметил раньше?» Вэй Усянь все-таки обладал потрясающей способностью фокусировать на себе все внимание. Оставалось надеяться, что Ванцзи тоже глядел только на Вэй Усяня, а не по сторонам. Но что он все-таки здесь делает? Неужели понял, как ужасно обошёлся с мужем и решил помочь ему исцелиться? Если так, то это просто замечательно. Сичэнь теперь стоял дальше от разворачивавшегося действия, но все-таки увидел странное выражение на лице брата. Ванцзи продолжал бесшумно двигаться в воде, и Вэй Усянь наконец его заметил. — Лань Чжань? — испуганно произнес он, оглянувшись через плечо. Слишком испугано. — Я больше не могу, правда не могу! Ванцзи встал на выступающий камень, молча положил руку на бедро супруга и крепко сжал плоть пальцами. С этого ракурса стало отчетливо заметно его возбуждение. Яньский корень гордо вздымался вверх и не оставлял никаких сомнений в намерениях. И это неопознанное ранее выражение определенно было похотью. Неужели ему мало того, что он уже сделал? Неужели дядя был прав, когда в сердцах кричал, что Ванцзи слишком похож на отца? Хотя он имел ввиду совсем другое. — Пощади! — взмолился Вэй Усянь, казалось, что он готов заплакать. — У меня все болит! Ужасно болит! Лань Чжань, ты так жесток со мной. Ты просто зверь! — Мгм, — довольно произнес Ванцзи, раздвинул ягодицы Вэй Усяня и вошел в него одним резким движением, тот захлебнулся криком. Сичэнь развернулся и позорно сбежал, чтобы не слышать больше этого ужаса, не видеть монстра, в которого превратился его младший брат. Действительно — настоящий зверь. Темная тварь. Только в ханьши он сообразил, что так и не привел одежду в порядок и трясущимися руками потянулся к поясу, стараясь вернуть хоть крохи контроля. Пояс был разорван и измочален. Сичэнь и не заметил, когда сделал это. А еще он не заметил, как тело снова предало его. Кошмар и не думал прекращаться: яньский корень стоял крепко-накрепко. Его очертания были видны сквозь два слоя шелка очень отчетливо. Никогда в жизни не возбуждали Сичэня жестокость и чужие страдания, или правильнее будет сказать, что раньше не возбуждали? Неужели нет предела низости, до которой он может опуститься? Ему захотелось немедленно перерезать горло, как сделал Сяо Синчэнь. Судьба несчастного даочжана в последнее время все чаще и чаще приходила на ум главе ордена Гусу Лань, однако раньше он считал себя не вправе уйти из жизни даже не попытавшись исправить свои ошибки. Может быть, зря. Может быть, нечего уже исправлять, как не старайся — будет только хуже. Может быть, именно в этом и заключается его наказание. А может быть, он просто стал таким же чудовищем, как Ванцзи. В любом случае Вэй Усянь и так настрадался в своей первой жизни, и теперь снова страдает неизвестно за какие грехи. Ему все изрядно задолжали, сам Сичэнь тоже. Если он сейчас уйдет в посмертие, не постаравшись как-то облегчить участь несчастного, то достойного перерождения и встречи с А-Яо в новой жизни можно не ждать. Это была самая заветная мечта Сичэня, и отказываться от нее он не собирался, поэтому разговора с братом, к каким бы последствиям он не привел, избежать было нельзя.