Два моих Нефрита

— Молодой господин Вэй, — тяжело вздохнул Лань Сичэнь, — боюсь, я вынужден буду воспротивится такому развитию событий. Настоятельно прошу вас остаться. — Неужели запрете меня? — голос Вэй Усяня был холоден, почти как в бытность его Старейшиной Илина, но при этом звучал он почему-то возмутительно горячо. — Можете попытаться. И как они до этого вообще дошли? — Запирать вас бесполезно, это я всегда знал, — Лань Сичэнь снова вздохнул. Знал. Еще когда во время войны давал разрешение Ванцзи привести в Гусу этого неудобного человека, но «только, если он этого захочет сам». Потому что с брата бы сталось притащить Вэй Усяня силой, разумеется, из самых лучших побуждений. А тот бы непременно сбежал, даже если бы пришлось, как дикому зверю, отгрызть лапу, чтобы избавиться от капкана. И неизвестно сколько людей бы при этом могло пострадать. Впрочем, после возрождения возлюбленного, Ванцзи все-таки осуществил свое давнее намерение, не оглядываясь больше ни на чьи желания, а Вэй Усянь, хоть и действительно пытался поначалу сбежать, но попытки его были под стать не Старейшине Илина, а слабосилку Мо Сюаньюню. Кстати, с чего он в тот раз у холодного источника решил, что господин Вэй похож на А-Яо? Ничего ведь общего нет, даже если не брать во внимание, как дух, вселившийся в тело Мо Сюаньюня, повлиял на него. Изначально братья тоже были не особенно схожи между собой, больше взяв от матерей, чем от отца. Наваждение. Настоящее наваждение. И никак не проходит. Лань Сичэнь поднял взгляд на сидящего напротив него мужчину. Что-то ему подсказывало, что в этот раз дело не ограничится попыткой стянуть жетон. Но если просто позволить Вэй Усяню покинуть Облачные Глубины, это сломает брата. — Поверьте, я не имею ни малейшего желания проверять, что вы учудите, если лишить вас свободы. Не знаю, что у вас случилось с Ванцзи на этот раз, но очень прошу не решать сгоряча и подумать о вашем браке. Если хотите, я поговорю с братом и попытаюсь убедить его умерить ревность, если дело в ней. Дам клятву, что случившееся больше никогда не повторится и ему не о чем беспокоиться. Лань Сичэнь даже смог мягко, почти как раньше, улыбнуться, когда говорил все это. Он усилием воли прогнал мысль о том, что уже пытался поговорить с Ванцзи и ничего хорошего из этого не вышло. Глава клана Лань с юного возраста вынужден был решать множество споров и примирять самых непримиримых противников. Справится и этой задачей. Раньше. Так было раньше. Непоколебимая уверенность в собственных силах и дипломатических умениях. Как же! Ведь и А-Яо с Не Минцзюэ помирить сумел! Зачем, А-Яо? Зачем? Больше всего Лань Сичень страдал из-за того, что не заметил, не понял, насколько велика опасность. Не уберег тех, кого любил от смерти, наоборот, подтолкнул к ней, несмотря на самые лучшие намерения. Нет, не ему мирить брата с супругом. Как бы и в этот раз хуже не сделать. Боль от подобных мыслей и воспоминаний была уже привычна, но от этого не менее сильна. — Не боитесь стать клятвопреступником, Цзэу-цзюнь? — усмехнулся вдруг Вэй Усянь и поднялся на ноги. Он стоял в полосе света, падающего из окна, и выглядел возмутительно ярким на фоне аскетичного убранства ханьши. Живым. Желанным. И, вопреки рассудку, здравому смыслу, простой порядочности и любви к брату, сердце Лань Сичэня вспыхнуло от радости, а янский корень почти полностью встал. Это ведь было «да»?! Они действительно могли бы... Нет. Не могли. Ни в коем случае. Мечтать о весенних играх с супругом Ванцзи — предательство. И по отношению к А-Яо тоже. Даже если он никогда не любил по-настоящему. Даже если просто использовал чувства своего глупого эргэ так же, как использовал всех и все на своем пути. Да как этот Вэй вообще смог подумать об измене мужу?! *** Вэй Усянь всегда считался воплощением бесстыдства. И любой, кто хоть мимолетно знал его лично, мог подтвердить, что уж на этот-то раз молва была абсолютно права. И, кажется, он умел заражать своим отношение к жизни всех, кто не успел увернуться. Ванцзи вот совершенно на себя переставал быть похож, когда дело касалось супружеских отношений. Не устоял и Лань Сичэнь. Он привык казаться сильным, благоразумным, достойным, даже достойнейшим. И окружающие в это искренне верили. Возможно, так оно и было, хотя на самом деле их с Ванцзи начали превозносить задолго до того, как они действительно сумели себя показать. Что там могут мальчишки двенадцати-тринадцати лет? Стоило восхититься дядюшкиными способностями расхвалить товар, который и в лавку еще не доставили. Даже интересно, делал ли он это намеренно, чтобы возродить славу школы Гусу Лань, чуть потускневшую после смерти наставника отца, или просто слишком гордился достижениями племянников и не мог упустить случая похвастать ими? Что ж, они с братом действительно сформировали золотое ядро раньше сверстников. Неудивительно, ведь кроме тренировок да медитаций в их жизни ничего не было. Впрочем, Лань Сичэню повезло немного больше. В раннем детстве ему дозволялось довольно часто проводить время и с матерью, и с отцом, хотя и по отдельности. Дозволялось играть и даже бегать, а не только переписывать нравоучительные трактаты. Ванцзи был этого лишен, потому что и родился-то в нарушение строгого приказа старейшин, а значит, по их мнению, изначально был запятнан грехом. Об этом Лань Сичэнь узнал только через несколько лет после того, как стал главой ордена. В тот ужасный день, когда свершилось наказание брата и когда его собственное сердце чуть не разорвалось от боли и горя. Самому Ванцзи рассказывать всю правду Лань Сичэнь запретил. Слишком уж она была неприглядной. *** Их родителям предписывалось завести наследника и дальше жить в целомудрии. Мать, то ли под давлением своего нового клана, то ли по собственному желанию, после рождения первенца даже принесла монашеские обеты и собиралась уйти в монастырь. Вот только отец отказался с этим мириться. Малыш А-Чжань появился под несчастливой звездой, против желания матери, но что еще хуже, следом за ним через год должен был прийти в мир еще один младенец. Отец, когда его попытались призвать к порядку, схватился за меч, угрожал старейшинам расправой за вмешательство в супружескую жизнь и даже кого-то легко ранил. Выглядел при этом совершенно безумным, но формально оставался главой клана, поэтому было решено оставить его в покое, тем более что он не собирался возвращать себе реальную власть. Похоже, через двадцать лет Ванцзи получил наказание и за себя, и за отца. Им с братом не довелось познакомиться с новым членом семьи. Что именно произошло не знал точно никто. Достоверно было известно только, что мать потеряла ребенка на довольно большом сроке из-за несдержанности супруга. Прерванная беременность нарушила течение ци. Мать так и не восстановила свое здоровье и угасла через пять лет, а отец запер сам себя, на этот раз окончательно. И только небожители знают, почему дядя, хоть и очень любил Ванцзи, все же винил его во всем произошедшем. Уж кто-то, а ребенок никак не мог повлиять на обстоятельства своего рождения и дальнейших поступков родителей. Возможно, все дело было в том, как сильно он был привязан к матери и как упрямо не желал смириться с ее смертью. Воспитывали А-Чжаня гораздо строже, чем старшего брата, а уж когда в их жизни появился Вэй Усянь, дядя и вовсе потерял способность разумно мыслить. Не он один, конечно. *** — Как вы смеете! — Лань Сичень сам не заметил, как вскочил на ноги, обогнул чайный столик и подошел почти вплотную в Вэй Усяню. — Даже если бы я хотел... — Но вы хотите, — буднично сказал этот кошмарный человек и демонстративно опустил глаза вниз. Увы, возбуждение было слишком велико, а в уединении Лань Сичэнь носил совсем простые одежды всего из трех слоев. Они никак не могли скрыть его позора. Он почувствовал, как жар опалил щеки, но член от пристального внимания только укрепился в своем бесстыдстве. — Признать правду сложно, — сказал Вэй Усянь и наконец отвел взгляд, — Я понимаю. Я ведь тоже вас хочу. Как они оказались у стены Лань Сичэнь не помнил. Он навис над супругом брата, практически вдавил его в стену, и это было так хорошо, просто замечательно! Одно движение, один крохотный шаг вперед — и член упрется в чужое бедро, а губы прихватят мочку уха. Нежную, бархатистую, алеющую от прилива крови. Неужели что-то может смутить бесстыдника Усяня? Краснеет, совсем, как Ванцзи. Прикусить бы эту мочку, чуть сжать, обласкать языком, втянуть во влажный рот, а потом выпустить из сладкого плена и подуть. После переместиться на длинную шею и оставить на ней метки, посасывая, облизывая и впиваясь зубами. Трогать, сжимать. Содрать мешающие тряпки к юнмэньским гулям, повалить Вэй Усяня на пол и войти одним движением на всю длину. Наверняка, Ванцзи не раз проделывал с ним подобные вещи. Перед глазами вдруг возникла очень яркая картина супружеских утех. На полу, на кровати, у стены. В бочке с горячей водой. Особенно подробно в бочке. Вэй Усянь раздвигал ноги, гнулся и громко стонал. Ванцзи являл неистовую страсть. Оба были до обморока красивы. Боги! Что же это творится с ним! Лань Сичэнь никогда еще не чувствовал себя таким распутным. Он не узнавал человека, в которого превратился, но не собирался следовать неправедным желаниям и наносить этим бесчестье себе и тем, кто ему так дорог. Сичэнь отступил. Сделал шаг назад и отвернулся. Очень хотелось упереться лбом в стену, чтобы не видеть воплощение соблазна, не видеть того, кто готов растоптать сердце брата из-за влечения тела. Не видеть Вэй Усяня больше никогда. И не слышать. Почему он молчит?! — Даже если это правда, — глухо сказал сам Лань Сичэнь, не в силах больше ни мгновения выносить тишину, — Все равно — невозможно. Мы не имеем права. Ванцзи слишком любит вас, а я люблю его. — Вот ведь удивительное совпадение — в голосе Вэй Усяня послышалась улыбка, хотя ничего к ней, кажется, не располагало, — я тоже очень-очень сильно люблю Лань Чжаня. Только долго не мог понять, как именно люблю. И вы пока не понимаете. Если поймете, тогда, невозможное, вполне возможно, станет возможным. На что он намекает? Конечно, Лань Сичэнь знал на что. На то, что гораздо порочнее запретной страсти к чужому мужу. Он старательно не думал, почему не только не свел засос, нечаянно оставленный Ванцзи, но и уже два раза подновлял его. Почему, почему Вэй Усянь говорит такие ужасные вещи? Лучше бы и дальше молчал! — Почему? — Лань Чжань тоже вот все спрашивал «зачем». Цзэу-цзюнь, вы решили изъясняться, как ваш брат? А я ведь даже глаз не вижу, так что не могу угадать по ним, о чем именно вы спрашиваете. Ванцзи все-таки истинный образец стойкости. Как он не убил поганца еще в юношеские годы? Как вытерпел-то? Как не сотворил того, что очень хочется проделать сейчас Лань Сичэню: взять жестко, присвоить, заставить замолчать, заткнуть этот болтливый рот членом? Лань Сичэнь напомнил себе, что он давно уже зрелый муж, а не мальчишка какой-то; что возглавляет великий орден без малого двадцать лет; что прошел войну и охотился на сильнейших темных тварей; что... хм, да, в осаде логова Старейшины Илина он тоже когда-то участвовал. Негоже ему поддаваться на провокации, да еще такие топорные. — Если действительно любите Ванцзи, почему вот так вот уходите? — Лань Сичень направил разряд ци к основанию янского корня, представил главу клана Яо в одних подштанниках и плавно развернулся к собеседнику. Этот метод оказался болезненным во всех отношениях, но действенным. Теоретически, после его применения ничего стоять не должно, как минимум, сутки. — Вы ведь не это спросить хотели, Цзэу-цзюнь? — наглец рассмеялся ему в лицо. — Да, — не стал отрицать Лань Сичэнь. — Но и это тоже, так ответьте же, молодой господин Вэй. Смотреть на него по-прежнему было больно. И одновременно невозможно было не видеть его сияния. Вот уж кто истинный сын солнца. А за его спиной, как нарочно, находилось то самое место, которое много лет занимала небольшая каллиграфия, написанная А-Яо. Знак любви и вечной преданности. Он так говорил. Он много чего говорил, а о еще большем молчал. Разорвать и сжечь не поднялась рука, хотя и следовало, конечно. Сичэнь убрал все, что хоть как-то напоминало об А-Яо, сложил в сундук, а сундук отнес в дом матери. Ванцзи был бы недоволен, если бы узнал. Ванцзи — единственный близкий человек, оставшийся у Сичэня в этой жизни. Надо сделать все, чтобы уберечь его от боли хоть в этот раз. — Потому и ухожу, что люблю, — пожал плечами Вэй Усянь. — Прекратите! — задохнулся от гнева Лань Сичэнь, — Вы же... вы просто убьете его, если исчезните, как вор в ночи! — Цзэу-цзюнь, ну что вы, право, — Вэй Усянь переменился в лице и протянул руку, как будто хотел его коснуться, — неужели вы подумали, что я собираюсь уйти навсегда? — А как еще я должен был понять ваши слова? — Да как угодно! Самое простое — я пошел на ночную охоту. Это, кстати, недалеко от истины. — Господин Вэй! — Ладно, ладно, — Вэй Усянь дернул себя за красную ленту, окончательно разрушив и так небрежно сделанную прическу, — мне нужно разобраться наконец со шкатулкой. Кажется, я знаю в чем дело, но нужно еще уточнить. — Это опасно? — Нет, не думаю, по крайней мере, не для меня, но вот на счет господ Ланей я не уверен, поэтому никого из клана брать с собой не собираюсь. А мой дорогой муж отчего-то решил запретить мне ходить на ночную охоту в одиночку, и это мне крайне не нравится. — Я уверен, что Ванцзи.., — растерянно начал Лань Сичэнь. Он действительно отреагировал слишком остро на слова господина Вэя, но тот, надо сказать, не сделал ситуацию легче, только подогрел ее. — Да знаю я, что он не хотел ничего дурного, — досадливо поморщился Вэй Усянь, — в любом случае, мы с ним разберемся сами. Однако сейчас его нет в Облачных Глубинах, поэтому я и решил сообщить вам, что ухожу на несколько дней и беру с собой Вэнь Нина. Мог бы уйти один и молча, но именно потому, что люблю Лань Чжаня, делать этого не стал. — Благодарю вас. — Не стоит. Так я могу идти? Конечно, властью главы ордена можно было удержать Вэй Усяня до появления Ванцзи, пусть действительно разбираются сами, но что-то подсказывало Лань Сичэню, что этого делать не стоило. — Скажите, куда отправитесь? — В Ланлин, а там посмотрим. — Вы же пришлете сигнал, если что-то случится? Даже если только намек будет, что что-то может случится. — Конечно, — легко согласился Вэй Усянь. Настолько легко, что стало совершенно ясно — и не подумает прислать. Лань Сичэнь вздохнул. — Что передать Ванцзи? — А вот это, — широко улыбнулся Вэй Усянь, наклонился и, сдвинув ворот ханьфу, впился губами в то самое место, где предательски алела метка брата.