Физик

Целый день Саша занимался. Наконец-то первая часть была готова. Саша ещё раз перечитал результат своей работы, и отметил, что это не грех показать Дятлову. И прежде чем идти обедать, он включил телефон. Леня снова писал, десяток сообщений. Саша набрал текст «Если хочешь, чтобы все было хорошо, перестань дурить. Ты всю зарплату угрохаешь на телефон». Он тут же ответил: «Хоть две зарплаты! Мне не жалко. Только не исчезай больше так надолго». «Я напишу еще, но завтра», — пообещал Саша и, не дожидаясь новой реплики, вырубил. А на следующий день сообщений поубавилось. Ещё через день он практически не писал. Они переписывались по вечерам, и Саша стал осознавать, что кажется Леня успокоился. Саша все материалы предоставил Дятлову и тот был снова им доволен. — Ну Саша! Вот это я понимаю! Что же вы дурью-то маялись все это время? Ведь вам три дня оказалось достаточно, чтобы сдвинуть с места эдакую махину! Саша сидел, скромно опустив глаза долу. Профессорская похвала была ему жутко приятна, тем более, что он ее заслужил кровью и потом. Особенно кровью, если вспомнить о Лёнькиных отчаянных «эсэмэсках». — Что ж, через неделю заседание кафедры, думаю, вы можете представить свою работу. Послушаем мнение моих коллег, заодно подкорректируем кое-что. Не возражаете? — Конечно, нет. Мне только неловко — вся кафедра будет слушать меня одного! — Александр, не прибедняйтесь. Вы — не рядовой студент и даже не просто сильный студент, вы — без пяти минут инженер атомщик, и вас стоит послушать. Давайте встретимся с вами во вторник, чтобы ещё раз все пересмотреть. Теперь Саша мог выдохнуть. Это означало, что в выходные Саша мог поехать к Лёне. Но все сложилось ещё более удачным образом. Отец уехал к родственникам на все выходные и Саша решил позвать Лёню к себе. Он набрал номер, Леня отозвался сразу. Саша объяснил что отец уехал и пригласил его в гости. Некоторое время Леня сомневался, а потом всё-таки согласился. Эти два дня были лучшими в жизни Саши, они гуляли, катались на аттракционах, и даже вдвоём забили на репетицию в хоре. За окном уже стемнело. Леня лежал у Саши на коленях Саша гладил его по волосам, осторожно, прядь за прядью, отводя их со лба. — А у тебя шрам. Откуда? — Его пальцы коснулись выпуклой белой полоски у самого виска. — Упал, когда был маленький. — Бедняжка. — Саша поцеловал его в то место, где был след. Лёнька мягко, но решительно отстранил его от себя. — пойдём, кормить тебя буду, а то помрёшь тут с голоду и я вместе с тобой. Он приготовил роскошный ужин: мясо по французски, салат из свежих овощей, сварил кофе. Саша уплетал за обе щеки и нахваливал. Потом перевел тему. -Лёня, папа кем раньше работал? Он ответил, не задумываясь, сразу: — Дворником. Но это было давно. — Странно, — пробормотал Спша. — Что тебе странно? — Откуда у него могут быть конспекты по ядерной физике? — Чего? — Лёнька даже привстал из-за стола. Лицо его вытянулось. — Да он показывал мне тетрадь, а там явно институтские записи. Аккурат по той теме, над которой я сейчас работаю. Лёня молчал, слегка прищурившись. Потом пожал плечами. — Понятия не имею. Небось, нашёл где-нибудь на помойке. — Но он сказал, что тетрадка принадлежит ему! — Он тебе скажет, ты больше слушай. У нас в доме сроду не водилось ни физиков ни математиков — Ясно. — Саша вздохнул. Они поужинали и провели абсолютно сумасшедшую ночь. Утром Саша засел за компьютер. К его удивлению, Лёня не злился, а, наоборот, отнесся к его занятиям вполне корректно. Саша с радостью начал осознавать, что, наконец, в их отношениях возникло что-то новое, чего не было раньше, когда их соединяла лишь бешеная и безрассудная страсть. Этим новым было только-только родившееся взаимопонимание, готовность принять другого таким, какой он есть и не пытаться переделать под собственный вкус. Так, душа в душу, они прожили до воскресенье. После обеда должен был вернуться отец, и Саша осторожно сообщил об этом Лёне. Он воспринял это известие спокойно, без следа той подростковой истерики, которую учинил ему неделю назад. Уже у дверей Леня спросил безразличным тоном: — Тебе когда снова на практику? — Во вторник. Хочешь… — Саша на секунду запнулся, затем произнес решительно. — Хочешь, встретимся после? — Хочу. А когда ты освободишься? — Около четырех. Ты как раз закончишь работать. — Хорошо. Я буду ждать тебя на проходной. Саша был счастлив. Они попрощались — и он ушел. До вторника они с Леней перезванивались и болтали с городского телефона по часу, а то и больше. Отец не встревал — Саша продемонстрировал ему начисто отпечатанную пухлую стопку. Во вторник Дятлов снова восхищался им. Они все быстро проверили, и Саша торопился к Лёне. Дятлов заметил это. — Торопитесь? — он улыбнулся. — Немножко, — признался Саша — Опять на свой хор? Или вас ждет тот самый омега, по вине которого вы два месяца проваляли дурака? Интересно посмотреть, как он выглядит. — Посмотрите. — Саша тоже улыбнулся, открыто глядя на Дятлова. — Он должен быть тут, на проходной. — Что ж. — Дятлов не спеша встал из-за стола. — Давайте спустимся вместе.Не возражаете? — Конечно, нет. Они вместе вышли из кабинета. Лёню Саша увидел сразу, как только они вышли из здания. Тот стоял на улице, возле проходной. Саша улыбнулся и помахал ему рукой. Он в ответ не улыбнулся. Саша заметил, что он вообще выглядит как-то странно: его лицо было серым и напряженным, а в глазах отчетливо читался ужас и отвращение, будто у самых его ног свернулась клубком змея. Саша, еще продолжая машинально улыбаться, остановился не понимая, в чем дело. Он искоса глянул на Дятлова: тот застыл на месте, словно окаменел. Взгляд его был направлен куда-то мимо Саши. В следующее мгновение Саша понял куда: он смотрел на Лёньку, прямо на него, не отрывая глаз, губы его беззвучно шевелились. — Ты?! — Лёнька сделал шаг назад, потом еще шаг. Дятлов неловко отер взмокший лоб. Саша растерянно переводил взгляд с одного на другого, не в силах уяснить, что происходит. Они знакомы? Но как, каким образом?! — Анатолий Степанович… — начал Саша. В это мгновение Лёня резко повернулся и бросился прочь — Подожди, — слабым голосом произнес Дятлов ему вслед, прижимая ладони к груди. — Слышишь… подожди! — Что с вами? Вам плохо? — Саша смотрел на профессора круглыми от испуга глазами сквозь очки. — Нет… нет. Все в порядке. Саша… вы идите… догоните его. Я прошу. — Но я… я ничего не понимаю. Откуда он… вы … — Саша замолчал, полностью сбитый с толку. — Идите, — проговорил Дятлов немного тверже. — Он сам вам объяснит… может быть. За меня не беспокойтесь. — Он слегка подтолкнул Сашу вперед. Леня бегал быстро, однако Саша его вскоре догнал, схватил за куртку. — Подожди! Лёнька дернулся из его рук. — Ленька, подожди! — все-таки Саше удалось его удержать. Тот смотрел хмуро себе под ноги — Теперь объясни, что произошло, — потребовал Акимов, тяжело дыша. — Ничего. — Ты что, знаешь Дятлова? Он зло усмехнулся. — Еще как. У него вдруг мелькнула догадка. — Он, что, знакомый твоего папы? Да? Лёня глянул на негт пристально, подбородок его выдвинулся вперед, как у бульдога. — Он мой отец. — Кто?! — Глухой, что ли? Я сказал — отец. — Он повернулся и медленно побрел от Саши в сторону сквера. Саша немного пришёл в себя и бросился ему вдогонку. Тронул за плечо — он снова отпрянул, будто у Саши в руке был нож. — Что тебе еще? — Послушай, Лёня, что ты врешь? Как это он может быть тебе отцом — у него есть семья, взрослые дети, внучка. Лёня поднял на Сашу свои глаза и произнес насмешливо и с презрением: — А ты думаешь, семья бывает только одна? — Я… — Саша не нашёл, что ответить. Пожал плечами, продолжая идти рядом с ним, шаг в шаг. Какое-то время Лёня молчал, потом заговорил, негромко и с большими паузами. Голос его звучал тускло и невыразительно. — Папа учился у него в университете, Дятлов руководил его дипломным проектом, все примерно, как у тебя. И доруководился — у них случился роман. Папа залетел. Этот урод плел ему разные басни о том, как любит его, как готов бросить семью, с которой его давно ничего не связывает. Папа верил, потому что дурак был. Еще потому, что втюрился, как чумовой. Ему надо было на аборт, а он сопли распустил и ушами хлопал. — Лёня сплюнул себе под ноги. Лицо его по-прежнему оставалось каменным и безжизненным. — И что дальше? — робко спросил Саша — Дальше? Дальше его муж обо всем узнал и поставил ему условие. А он как раз собирался ехать в Германию, в командировку. На несколько лет. И ему ясно объяснили: никуда ты, уважаемый, не поедешь, да еще и карьеры лишишься, коли не будешь вести себя, как подобает порядочному человеку. Его муж имел большие связи. — И он… — Он сдрейфил. Снял папе комнату, сказал, что, как только вернется, сразу решит все проблемы. И укатил. Папа к тому моменту уже был на восьмом месяце. — Господи, — невольно вырвалось у Саши. — Что ж он делала-то, бедный? — Что делал? Что и все в его положении. Пошёл рожать. Лучше бы у него случился выкидыш. — Лёнька, замолчи! Слушать тошно, что ты несешь. — Не хочешь, не слушай. Ты сам меня догнал и пристаешь. Они уже почти подошли к скверу. На освободившихся из-под снега клумбах чернела голая земля. Лёнька побрел к ближайшей скамейке. — Расскажи, что было после, — мягко попросил Саша. — Весело было. У папы в этом городе — никого, он приезжий. Его папа еле сводил концы с концами, дома ещё дети, мал малого меньше. Возвращается туда было глупо. И не ждал его никто там. К тому же ещё с одним нахлебником. Отчество мне левое дали, как и фамилию. Отец постарался, чтоб никто не знал. Что я сын успешного физика. Папа на свою фамилию записывать не захотел. Деньги за комнату кончились через полгода. Папа меня в ясли отдал, сам пошёл работать. За квартиру казенную, дворником. Институт он так и не закончил, хотя, между прочим, был отличником и шёл на красный диплом. — А Дятлов… отец… он так и не появился? — Почему не появился? Очень даже. Через три года. Я уже говорить научился к тому времени. И даже считать — это ведь я в него такой урод со своим сложением-умножением, и физическими формулами. Саша вспомнил, как Леня в поезде быстро посчитал сумму за мороженое. И еще о том, как он вывел формулу по физике. Господи, мог ли Саша подумать, что все так обернется? — Что же, он ничем вам не помог? — А чем он мог помочь? Бабок у него тогда было не густо, он же не бизнесом занимался, а наукой. Ну, приносил какие-то подарки, папе тряпки, мне игрушки — они почему-то тут же ломались, у меня в руках. Да это все ерунда, помогал, не помогал. — А что же не ерунда? — То, что с папой стало твориться. Он его любил до чертиков. Папа раньше-то красивый был, ты же видел. А поработал три года, то дворником, то на заводе, в горячем цеху, так от его красоты мало что осталось. — Зачем ей было в горячий цех? — За квартиру. Нужно же нам было где-то жить. Он-то… отец… папу уже давно разлюбил, не нравился он ему больше. Может, нового омегу себе завел, не знаю. А папа ждал его приходов. Как ждал! За три дня готовиться начинал. Все мыл, чистил — ему казалось, у нас грязно, неуютно. Он приходил, папа не знал, чем его угостить. Две трети получки просаживала за раз. Мы потом на одних макаронах по две недели сидели. Но это тоже не главное. — Лёнька снова замолчал. Они сидели на скамейке, мимо проходили люди, в основном, это были молодые омеги с колясками и влюбленные парочки. Скамейка была холодная, Саша чувствовал, как его начинает бить дрожь. В другой бы раз он приткнулся бы к Лёне, обнял бы, но сейчас ему было страшно даже дотронуться до него. От него исходили, флюиды ненависти, такой острой и яростной, что Саша ощущал ее почти физически — собственным телом. — Говори уж до конца, — сказал он обречено. — Не молчи. — Он уходил, и папа становился как ненормальный. Сначала ревел сутки напролет. Потом его охватывала дикая злость. Он орал на меня, что это я во всем виноват, я разрушил его жизнь, все — я. Из-за меня он потерял красоту, молодость, любовь и так далее. Мог швырнуть все, что под руку попадется, я от нее прятался, чаще всего под кровать — туда он не мог залезть. Или за шкаф. Или убегал к Ситникову. Он зашила меня — на глазах появились слезы. — Всегда помогал, успокаивал. Единственный человек который меня любил. Однажды не успел увернуться, и получил чугунной сковородкой по башке. Помнишь, ты спрашивал, откуда шрам? Мне тогда семьи еще не было. Я попал в больницу, там на папу завели дело, хотели лишить его родительских прав. Тогда вмешался отец, поговорил, с кем надо. Дело замяли, но папу положили на обследование. Он долго лежал, этот урод платил за его лечение. У папы нашли диабет, такой серьезный и запущенный, что еще чуть-чуть и он бы сыграл в ящик. И ещё много чего. Этим и объяснялось его состояние, как говорили врачи, «повышенной возбудимости». — С кем же ты жил все это время, пока его лечили? С отцом? — С дядей Толей. Он забрал меня к себе. Потом папу выписали. Не знаю, чего ему там, в больнице, кололи, но вышел он неузнаваемым. От агрессии не осталось и следа, но он стал… он стал таким, каким ты его видишь сейчас. И соображать перестал. Единственное, что он помнил, так это то, любит отца, но уже не страдал по поводу того, что ему не нужен. Папе достаточно было самой идеи, и он был счастлив. Работать он больше не мог, отец оформил ему инвалидность и стал подкидывать деньжат — ему к тому времени уже хорошо платили на станции. Он стал заместителем главного инженера. — Значит, все как-то наладилось? — Саша почувствовал облегчение — от того, что страшному Лёнькиному повествованию пришел конец. — Смотря, что ты имеешь в виду под этим словом. — Он, наконец, перестал отводить глаза. Вместо недавней злости в них теперь была тоска. Вернее, не тоска, а какое-то тоскливое равнодушие. У Саши сердце сжалось, как когда-то давно, на самой первой репетиции, когда Лёня проходя мимо, поглядел на него. Именно так и поглядел, безнадежно, обреченно. — Ну, Лёня… я имею в виду, что вы стали жить не так тяжело, что папа успокоился, и кончился весь этот ад. Лёня грустно усмехнулся. — Это для него он кончился. А для меня только начинался. — Но почему? Я не понимаю! — Потому что, когда в пять лет отроду самый близкий на свете человек кричит тебе в лицо: «Чтоб ты сдох!», в мозгах что-то переклинивает. Навсегда. Понимаешь, Сашка, навсегда. И как бы нормально потом ни было, у тебя самого ничего нормального уже не будет. Я чувствовал себя никем. Пустым местом. Знаешь, это, как отрицательные числа: значение есть, а самого числа вроде бы и нет. Ведь не бывает минус пять яблок или минус восемь апельсинов. Вот так было и у меня. Я пошел в школу и твердо знал, что я не такой, как все. Все существуют на этом свете законно, а я нет. Меня не хотели, а я появился. Сам, без спросу. И испортил жизнь папе. Так примерно я тогда думал. В семь лет трудно быть мудрецом и философом, я им и не был. Мне просто хотелось исчезнуть, чтобы меня перестали замечать все вокруг. Все — одноклассники, учителя. Я их боялся, а они почему-то решили, что я их ненавижу. А потом я и правда стал их ненавидеть. На уроках молчал, на переменах тоже молчал. Когда приходил домой, оказывалось, что у меня голос сел от пятичасового молчания. Дома, кстати, тоже разговаривать было особо не с кем. Папа не обращал на меня внимания. А дальше я стал старше и стал думать, почему так вышло, что я не воспринимаю окружающих, а они меня? Получалось, что во всем виноват папа, его болезнь, его несчастливая судьба. Я хотел злиться на него и не мог. На него невозможно было злиться, он был — как младенец и он… боялся меня. Боялся всего: незнакомых людей, боли, страшной музыки в телевизоре. К нему я испытывал только одно — жалость. И тогда я, наконец, понял, кто виноват: виноват был он. Он! Отец бросил нас не из-за того, что не мог бросить кого-то другого, кто был так же дорог ему. Нет, он сделал это для того, чтобы не пострадала его карьера. Из-за него папа сошёл с ума, а он продолжал радоваться жизни, работал на станции, и не испытывал никаких мук совести. Никаких. Вот тут я и осознал, чего хочу больше всего. Не быть таким, как он. Быть непохожим на него, а быть другим — на все сто процентов. Думаешь, это было легко — стать другим? У нас в доме есть его фотография, где ему двадцать — он там одно лицо со мной. Точь-в-точь. Смешно, правда? Он ведь сейчас весь из себя такой, в белом шоколаде. И физика его долбаная всю жизнь меня преследовала. И математика. Я контрольные в школе решал в уме за пятнадцать минут, а учительнице сдавал чистые листки. Мне ставили пары, и я был счастлив. Потому что ему всегда ставили только «отлично». — Что же, он никак не относился к тому, что ты так учишься? — тихо спросил Саша Лёня язвительно ухмыльнулся. — А как же! Он переживал. Разговаривал со мной, стыдил, убеждал. Бегал к преподавателям, просил их быть снисходительнее. Из-за него меня так ни разу и не оставили на второй год, а я об этом мечтал. Он тоже боялся меня, как папа. Особенно лет с тринадцати, когда я, наконец, стал с ним разговаривать. И сказал ему… все сказал, что я о нем думаю. Его тогда чуть кондратий не хватил. А мне было по фиг — пусть бы он сдох, как собака. — Лёня! — Что Лёня?! Ты считаешь, я не прав? — Я… я считаю, что так нельзя. Это не по-человечески. — А получать сковородкой по голове — это по-человечески? А сидеть за шкафом в соседстве с дохлыми тараканами? А когда тебя обещают выкинуть из окна?! — Все, все, замолчи! — Саша в ужасе закрыл лицо ладонями. — Не надо, я понимаю. Я тебя понимаю, но… он же… он не знал об этом. — Он? Прекрасно знал! Ему было плевать, пока гром не грянул. Только тогда он соизволил пошевелить пальчиком. — Не может быть. Ты чего-то не понял тогда, в детстве. — О каком детстве ты говоришь? У меня его не было. — Лёня слез со скамейки и встал перед Сашей, засунув руки в карманы куртки. — Если бы я только знал, кто твой хваленый профессор! Да я бы… я… разорвал твой реферат к чертовой бабушке. На мелкие кусочки. — Но он мне нравился! Честное слово! Лёня, я не могу вот так сразу взять и возненавидеть его. Не могу. Я очень тебе сочувствую, у меня сердце разрывается. Но представить себе его таким злодеем… нет, это выше моих сил! — Ах, выше? Какие мы добренькие! Да просто… просто ты такой же, как он. Такой же карьерист, так же можешь предать человека из-за своей выгоды. — Какого человека? Что ты плетешь? — Меня! — Когда я тебя предавал? У тебя совесть есть? Я с тобой дни и ночи. Нянчусь. — нянчишися? — заорал Лёня. — То есть ты меня считаешь чёрт знает кем. — Ты больной. И замолчи, а то тебя куда-нибудь заберут, я не смогу ничего сделать. — Ладно. — Он в мгновение ока стал абсолютно спокойным, его лицо превратилось в гипсовую маску. — Все, Сашка. То есть, все, Александр. — Что значит «все»? — То и значит. Больше ты мне никто. И я тебе соответственно тоже. — Ну, и зачем это все? — Саша тоже встал и подошёл к нему, но он тут же отодвинулся. — Какое Дятлов… твой отец… имеет к нам отношение? Ты же не можешь разлюбить меня только потому, что я прохожу практику под его руководством. — Могу. Саше показалось, будто Леня ударил его наотмашь. Он невольно отшатнулся в сторону. — Гуд бай. — Леня повернулся и быстро зашагал к остановке. Саша ждал, что он вот-вот остановится, вернется, попросит, чтобы Саша его простил. Объяснит, что валял дурака. Но Лёня не останавливался и даже не оборачивался. Он пересек сквер, вышел на шоссе, затем к остановке. Зашёл в автобус. Саша так и стоял возле скамейки, ему казалось, он превратился в соляной столб. Ногам было холодно от долгого сидения, рукам тоже, все тело охватил холод, такой, что сердце оледенело.