Физик

Саша вернулся домой в подавленном настроении. «Всё» звучало в ушах. Нет, так не может всё закончится. Из-за какого-то Дятлова они не могут расстаться с Лёней. Он наверняка там тоже сейчас переживает. Сожалеет о своих словах. Не не позвонит из принципа. Можно ли понять его? Безусловно. Саша представил себя на месте Лёни, и ему сделалось не по себе. Он то рос в нормальной семье. Правда папа рано умер, но он никогда не чувствовал себя ненужным. У него и друзья были, и романы. А у Лёни не было ничего, кроме Ситникова. Теперь понятно, почему Ситников так о нём заботится. Потому что по другому не может. Леня для него — не просто соседский омега, он для него часть собственной жизни. Саше было жаль Лёню. Но в тоже время он не мог сложить в своей голове, что Дятлов способен на такую подлость?! Неужели он действительно такая скотина? Или Топтунов просто сгущает краски, а в действительности все было немного по другому? Нет, Саша видел взгляд омеги, когда тот рассказывал об этом. Слышал его голос. Все это было страшной правдой. Всё: и приступы папы Лёни, и тяжёлая жизнь, и его отец… Как в кино — невольно подумал Саша. Он прошел на кухню, там сидел отец, пил чай. — что-то рано сегодня! — улыбнулся Фёдор Михайлович. — Топтунов твой на свидание не пришёл? — ещё как пришел — тихо проговорил Саша, наливая себе чай. — но ты дома? Поссорились? — догодался отец. — и что на этот раз выкинул твой ненаглядный? — отец, я даже не знаю как сказать. — Саша вздохнул. — представляешь, он оказался сыном Дятлова! — Анатолия Степановича? Что за чепуха? — это не чепуха, а реальный факт. Лёнькин папа учился у него когда-то. У них случился роман, он забеременел, а Дятлов их бросил. От того крыша у Лёниного папы поехала…ты бы послушал какие он страсти рассказывал, как они с папой жили. До сих пор мурашки по коже. Он его ненавидит, а тут оказалось что я у него преддипломную практику прохожу. — Что ж теперь? Ты будешь ненавидеть Дятлова за компанию со своим Лёней? Саша грустно покачал головой. — Я не могу никого ненавидеть. — Правильно. — Отец решительно поднялся со стула. — Потому что ты нормальный, в отличие от него. — Он тоже нормальный. Просто… просто очень несчастный. Ужасно. — Саша потёр переносицу — что мне делать? Он трубку не берет, дома его нет… — Сколько времени прошло, как вы расстались? — спросил серьезно отец Саша глянул на часы. — где-то два часа. — Боже мой! Даже пропавших без вести заявляют в розыск не раньше, чем через сутки. А ты хочешь, чтобы он прибежал к тебе мириться через два часа. Этот омега — крепкий орешек, и нервы он тебе потреплет от души, уж поверь. — Верю. — Саша жалобно улыбнулся сквозь слезы. — Вот так-то лучше, — ободряюще произнес Федор Михайлович. — Сейчас ложись, отдыхай. А завтра или послезавтра поглядишь как будет. Можно ведь, в конце концов, съездить к нему домой — не выставит же он тебя из квартиры. Два последующих дня никаких утешительных результатов не принесли. Поймать Лёню по телефону не удавалось, репетицию хора он пропустил. Саша начал не на шутку волноваться и в субботу утром решился-таки съездить к нему домой. Дверь открыл Виктор. После леденящего душу рассказа Лёни, Саша с трудом заставил себя приветливо улыбнуться, хотя и понимал, что вины папы в том, что случилось когда-то давно мало — все дело в болезни и обстоятельствах. — Здравствуй, — обрадовался ему Виктор и тут же доложил, — а Лёни нет. — Как нет? Где же он? На работе? — Не знаю. — А вчера вечером его что, тоже не было? — Его уже три дня нету, — пожаловался Виктор. — Господи, — испугался Саша, — где ж он может находиться? — Где-где! — неожиданно сердитым тоном передразнил Виктор. — У Толи он, где ж еще. — У какого Толи? — Саша напрягся, но тут же понял, о ком идет речь. — Это у соседа что ли, у Анатолия Андреевича? Виктор с готовностью закивал. — Где его квартира? — Да вон, рядом. Саша вздохнул с облегчением. Как, оказывается, все просто: он с ног сбился, разыскивая Лёни, а тот торчит себе у концертмейстера и в ус не дует. Саша попрощался с Виктором и позвонил в соседнюю дверь. Послышались тихие шаги. Щелкнул замок. Перед ним на пороге предстал Ситников в белой футболке и спортивных штанах. — Саша, вы? — Ситников уставился на него с удивлением. — Я. Скажите, Лёня у вас? — Вообще, да. Но сейчас его нет. Он на работе. — Он же не работает по субботам. — Кто его знает. Взял что-то дополнительно. Вы… вы проходите, Саша, что ж на пороге стоять. — Анатолий слегка отодвинулся, давая ему дорогу. — Простите, что побеспокоил вас. — Саша неловко, боком, зашёл в прихожую, такую же тесную и маленькую, как у Лёни. — Да Бог с вами. Что-то стряслось? Лёня-то молчит, а сам ходит уже который день мрачнее тучи. От Виктора ушел, ночует тут. Может, хоть вы меня просветите, в чем дело? А я бы быстренько чайку организовал. Саша послушно разделся, зашёл в крошечную кухоньку и уселся за стол. В ожидании чая он поведала Анатолию Андреевичу всю драматическую историю Лёниной встречи с Дятловым, и то, что произошло потом — в сквере. Концертмейстер слушал его внимательно, не перебивая, одновременно разливая заварку и кипяток и накладывая на блюдечки варенье. — Все понятно, — проговорил он тихо и печально, ставя на стол перед Сашей чашку. — Вы пейте, Саша, пейте. У меня вкусный чай, по старинному рецепту. Тот сделал пару глотков, хотя чаю ему вовсе не хотелось. — Даже не знаю, что вам сказать. — Ситников уселся напротив за столом и подпер щеку ладонью. — Может быть, вы с ним поговорите? — осторожно предложил Саша. — Я? — Вы. Ведь он вам доверяет, раз пришел сюда жить. — Саша, дорогой вы мой человек, с чего вы взяли, что он станет меня слушать? Особенно, если дело касается его отца. Мы с ним, вообще, на эту тему никогда не говорим, это — табу. — Да поймите же, Дятлов здесь не при чем. Только наши с ним отношения. — Ошибаетесь. Очень даже при чем. Из-за него все и случилось. Ведь, как я понял, Лёня увидел вас вместе, для него это было полной неожиданностью, шоком. — Для нас для всех это было полной неожиданностью! — Для вас — одно дело, а для него… для него совсем другое. Сказать по совести, Саша, его можно понять: отец, действительно, очень виноват перед ним. Очень. И ладно, был бы он какой-нибудь алкоголик, опустившийся тип, с такого что взять. Так ведь нет, культурный человек, даже известный. Как он мог быть таким беспечным? Вы не представляете себе, что там творилось! — Анатолий Андреевич кивнул в сторону Лёниной квартиры. — Представляю. — Саша опустил глаза. — Мне Лёнька рассказал. — Вряд ли он рассказал все. Может быть, лишь малую часть того кошмара, которому я был свидетелем. Виктор… он ведь, когда заболел, стал совсем невменяемый. Как можно было оставлять с ней ребенка, тем более — такую кроху! Он его мог сто раз убить. Мы, соседи, не знали, как быть: в милицию идти, писать жалобу — неловко. Виктор на самом деле папой был вовсе неплохим, как у него припадок проходил, так он вроде и не помнил ничего. Работал, старался, чтоб у Лёни все было, кормил его, одевал. А потом… словно бес в нее вселялся. Ему б, этому деятелю атомной промышленности, разобраться надо было с Виктором, а он все тянул и тянул. Вот и дотянул до последнего. Когда Лёнечку с сотрясением мозга увезли, мы его папашу всем подъездом разыскивали. Ультиматум ему поставили: или даем на Виктора показания, говорим все, как есть, или пусть он его лечит — у Вити, кроме Дятлова, никого из близких и родственников тут не было. Тогда он только понял, что само ничего не рассосется, начал действовать. — Анатолий Андреевич вдруг замолчал, часто заморгал, тыльной стороной ладони отер глаза и стыдливо улыбнулся. — Я даже спустя столько лет вспоминать спокойно все это не могу. Я ведь старался, как мог — Лёню к себе забирал, пока Виктор отходил от своего психоза, он у меня неделями жил, когда был маленький. Да и потом, когда уже вырос. Почитай, он мне вместо сына — своих-то детей Бог не дал. Я и жалею его, хотя характер у него, прямо скажем, не сахар. Да откуда ж другому взяться, если ему в самом начале жизни столько досталось, сколько другим и до смерти не выпадет? А вы, Саша, говорите, Дятлов ни при чем. — В его голосе зазвучала укоризна. — Ничего я не говорю, — в отчаянии произнес Саша. — И вовсе не оправдываю Дятллва… Просто… невозможно вот так, в одно мгновение, признать любимого преподавателя негодяем и мерзавцем. На это нужно хоть какое-то время, а Лёня мне его не дал. Когда он, кстати, должен придти? — Не скоро. Часа через три, четыре. Вы хотите дождаться его? — В голосе Ситникова послышалась тревога. — Да, хочу. Я хочу с ним поговорить. — Не стоит этого делать сегодня. — Концертмейстер покачал головой. — Но почему? — Знаю я его. Он долго отходит. А начнешь тормошить, поторапливать, только хуже будет. Сделает вам больно — он это может. — Как же тогда быть? — Подождите еще немного. Я с ним попытаюсь договориться, правда, сразу скажу — ничего не обещаю. На том они и расстались. Во вторник на репетиции Саша убедился в том, что Ситников был прав. Лёнька на хор пришел, но Сашу не замечал в упор. Глядел сквозь него, будто он был пустым местом, на лице его не дрогнул ни один мускул. Саша даже приблизиться к нему не рискнул — ему стало жутко, словно он связался пришельцем из потустороннего мира. Ему хотелось одного: чтобы поскорее закончилась репетиция и можно было уйти и не видеть этих пустых, равнодушных глаз. В четверг у Саши должна была пройти конференция. А в среду он поехал на станцию, к Дятлову. По дороге до станции он много думал о том, что случилось. И зачем только ему в голову пришло звать Лёньку встречаться возле станции. Пусть бы и дальше никто ничего не знал, глядишь, и не было бы у них конфликта. Тут же ему стало стыдно своих мыслей. Получается, что он и верно готов предать Лёню, оставить его один на один со своими страшными воспоминаниями, лишь бы у него самого все шло гладко, по накатанной колее. И ведь прежде Саша так хотел знать о нем полную правду, ту правду, от которой Лёня упорно его оберегал! Нет, хорошо, что все выяснилось, и точки над «и» расставлены. Другое дело, как ему быть дальше, как доказать Лёне, что он ничего такого не имел в виду, не желал его обидеть? Ну, ляпнул сгоряча про няньку— с кем не бывает. Можно подумать, они раньше никогда не грызлись. Еще как! И тут же мирились, десяти минут не успевало пройти. А теперь — будто оба на стену налетели, и стена эта — Дятлов, будь он неладен со своими любовными похождениями! Саша не сразу заметил, что стал думать о профессоре с неприязнью. А когда заметил, то отчетливо понял, что идти к нему совсем не хочется. Выбора, тем не менее, у него не оставалось. Он решил, что непременно поговорит с ним о Лёне, поговорит и послушает, что он ему скажет. А там видно будет. Он шел по знакомым коридорам. Вот и кабинет Дятлова. Саша постучал в дверь — Входите. Он вошёл. Привычно уселся на стул, стоящий возле его стола. Дятлов молчал, слегка опустив голову. Саша тихонько кашлянул. — Ну, как подготовка к конференции? — спросил Дятлов глуховатым, неуверенным тоном. — В порядке. Я все окончательно доделал. — Очень хорошо. — Он зачем-то потер ладонью о ладонь и снова надолго замолчал. Потом, наконец, поднял на Сашу глаза. — Саша, я хочу спросить… вы тогда… догнали его? Он кивнула утвердительно. — И… он, наверняка, наговорил вам Бог знает что. Нет, это просто сон какой-то! — Дятлов уронил руки перед собой на стол и сокрушенно покачал головой. — Такое вообразить себе невозможно. Чтобы он… мой сын и вы! Лёня и такой восхитительный альфа… Что, интересно, вас свело вместе? — Видимо, это была любовь, — сухо проговорил Саша. — Любовь, — рассеянно повторил Дятлов. — Вот уж, признаться, не думал, что он способен будет кого-то любить. — А почему — нет? Вы говорите о нём так, будто он робот. — Нет, упаси Бог, вы не поняли меня! Давайте… давайте будем откровенны, Саша. У нас просто нет другого выхода. Что вам рассказал Лёня про нас с ним? — Правду. — Какую? Правда бывает разной. — А я полагал, она всегда одинакова, — проговорил Акимов твердо. — Это вы заблуждались в силу возраста. — Дятлов сделал попытку снисходительно улыбнуться, но было видно, что он смущен и деморализован. — Не думаю, — спокойно возразил Саша, не сводя глаз с его лица. Красивый! Что бы он ни говорил о себе, как бы ни прибеднялся насчет внешности, все-таки он красивый. Пожалуй, в такого можно влюбиться, — и даже сойти с ума от этой любви. Сколько лет ему было, когда он сбил с панталыку доверчивого Виктора? Под сорок. В таком возрасте пора бы уметь отвечать за свои поступки. — Послушайте, Саша, — мягко произнес Дятлов. — Я постараюсь вам объяснить. — Объяснить — что? — Все. Чтобы для вас не осталось никаких белых пятен. Выслушайте меня, прошу вас. — Я вас слушаю. — Вы думаете, что я не люблю Лёню? Что мне всегда было плевать на него? Что я — бездушное чудовище, обрекшее на страдание любимую омегу и ребенка? Ведь именно так он обрисовал вам ситуацию? — Не только он. Анатолий Андреевич Ситников говорил примерно то же самое — и даже резче. — Не надо впутывать сюда Толю! Он — замечательный, добрый, отзывчивый, я ему очень благодарен за все, что он сделал для Вити и Лёни, но… не стоит забывать, что он чужой человек. Чужой, к тому же одинокий, не имеющий собственных детей, не знающий всех проблем, с ними связанных. Да, мне пришлось оставить Витю одного в тяжелый для него период. Уйти к нему в тот момент означало для меня начисто проститься с физикой. Я был вынужден выбирать и выбрал то, без чего не мог существовать. К несчастью, к огромному несчастью, я ошибся: я переоценил Витины силы, думал, что он более стойкий — таким он мне казался, пока у нас была любовь. Если честно, я был уверен, что он уедет. Так или иначе, я сделал для него все, что мог — обеспечил жильем и кое-какими деньгами. Учтите, Саша, в то время я был отнюдь не Рокфеллер, но я отдал ему последнее. Я рассчитывал пробыть за границей два года, но пробыл три. А когда вернулся, узнал, что у меня растет сын. Я ведь не бросил Виктора, я стал навещать его, помогал ему, гулял с малышом — все это наряду с напряженной рабой, с управлением реакторами, плюс кафедра. Кроме того постоянные командировки. Мне катастрофически не хватало времени не только оглянуться по сторонам, но и просто вздохнуть. Каюсь, я не заметил, что с Виктором творится неладное. При мне он был совершенно таким же, как и раньше, счастливый, уравновешенный. Мои чувства к нему, разумеется, за три года разлуки угасли, но сердцу ведь не прикажешь. Я продолжал относиться к нему с дружеской теплотой, как к папе моего ребёнка. Мне и в голову не приходило, как обстоят дела в мое отсутствие. — Но ведь этого не может быть! — не поверил Саша. — Вы должны были видеть… должны. И соседи говорили вам, что он издевается над Лёней. — Из соседей это говорил лишь Ситников, но я думал, он сгущает краски. — Ничего себе «сгущает краски»! — возмутился Саша. — Да он единственный, кто заботился о нем. И вообще, уж по ребенку-то можно было заметить, что с ним не все в порядке! — Да ничего нельзя было по нему заметить, в том-то и дело! Что он мог сказать в свои четыре-пять лет? Я приходил, он сидел себе в углу и играл в игрушки. Он был самый обыкновенный, разве что чересчур молчаливый. Но ведь мальчишки, бывает, поздно начинают разговаривать. Саша покачал головой: — Мне кажется, все объясняется просто — вы были равнодушны к ним обоим. К Виктору и к Лёне. Оттого и эта странная слепота. — Я не был равнодушен. Просто… просто они не были единственными, на ком было сосредоточено мое внимание. — Но вы-то! Вы были для них единственным! Светом в окошке, тем, кто мог бы разобраться со всеми их проблемами, если бы хотел. Вы не хотели! — Нет, Саша, это не так. Я разобрался. Может быть, слишком поздно, но разобрался. Я понял, что по моей вине с Виктором произошло что-то страшное. Я готов был искупить вину перед ним и ребенком, искупать любой ценой. Но… легко сказать. Видимо, я действительно опоздал. Вите стало гораздо лучше, а вот Лёня… он, почему-то не принял моей помощи. Я ничего не мог с ним поделать: он не желал учиться и не учился. Потом, когда подрос, стал и вовсе неуправляемым: неделями не ночевал дома, таскался черт знает где, по каким-то подворотням. Пил, курил, пробовал наркотики. Ложился под всяких альф… Если бы Толя не отвел его к себе в хор, неизвестно, что бы с ним дальше стало, возможно, сейчас бы он сидел в колонии. Нас с Виктором он в грош не ставил, меня так просто люто ненавидел. Почему-то он решил, что всему причиной я и только я. — Потому что когда-то его папа точно так же решил, что в его неудавшейся жизни виноват он. — Саша, я не мог на него влиять. Я его почти и не видел последние годы. Стоило мне придти к Виктору, он вылетал из дома, как бешеный. И не возвращался, пока я не уходил. Я даже караулить его пытался на улице — бесполезно. Он орал на меня такими словами что я даже не слышал никогда. угрожал даже. Это какая-то маниакальная неприязнь. — А вы думали, Лёня будет относиться к вам с сыновней нежностью? — Саша усмехнулся. — После всего, что было? — Нет, не думал. Но хотя бы просто по-человечески… У него в ушах сразу возник Лёни голос, выкрикивающий ему в лицо: «А сидеть за шкафом рядом с дохлыми тараканами — это по-человечески? А когда тебя обещают выкинуть в окно?» Пожалуй, после такого всю жизнь будешь вздрагивать от любого неожиданного прикосновения, да что там, просто от вздоха за спиной. — Чтобы с вами обращались по-человечески, нужно самому быть человеком. — Зачем вы так, Саша? — подбородок Столбового задрожал. — Я же не изверг и не убийца. — Конечно, нет. Вы предатель. — Он говорил Лёниным языком и отлично понимал это. Но остановиться уже не мог. — Самый обыкновенный предатель, а еще жестокий и бездушный эгоист. На месте Лёни я ненавидел бы вас точно так же. Дятлов сидел, не двигаясь, и, не отрываясь, смотрел на него. Саша вдруг на мгновение опомнился и испугался, что ему может стать худо с сердцем. Он резко вскочил. — Куда вы? — слабым голосом произнес он. — Ухожу. — Мы ведь совсем не поработали… Саша решительно мотнул головой. — Я не пойду на эту дурацкую конференцию. А что касается практики, то я более чем готов — Как — не пойдёте? — его глаза изумленно округлились. — Саша, одумайтесь! Я понимаю, что все, что вы только что наговорили мне тут, это не со зла, а так сказать, в состоянии аффекта. Вы любите Лёню и сочувствуете ему. За это я не сержусь на вас. Я даже вам благодарен. Ему несказанно повезло, что он вас встретил. Что смог вызвать у вас такие чувства к себе. Но это все частная жизнь. А здесь у нас атомная станция. Работа с реакторами. Наш с вами труд не должен иметь никакого отношения ни к вашей с Лёней любви, ни к его ненависти ко мне. Никакого. Это наука, а она превыше всяких житейских страстей. — Плевал я на вашу науку. — Это была точная цитата из Лёниного лексикона, и Саша проговорил ее с той самой интонацией, с которой всегда говорил он. Видимо, Дятлов также уловил сходство, лицо его вытянулось в недоумении. Он медленно покачал головой. — Саша это немыслимо. Вы ведь уже включены в план заседания. Отказаться от доклада нельзя — это будет скандал. — Что ж, — Саша сдался. — Ладно, я завтра пойду на конференцию, но вас я больше не хочу видеть. По крайней мере сейчас. Извините. Он выбежал в коридор. Чёрт с ним, что будет то будет. Он ни в чем не раскаивается. Жаль только одного — что Лёня не слышал его минуту назад. Он внезапно понял, в чем кроются истоки его чудовищного деспотизма по отношению к нему — вовсе не в том, что Лёня — самовлюбленный эгоист. Просто ему было необходимо чувствовать и знать, что для кого-то он дороже всего на свете, что ради него готовы на любые жертвы. И сама любовь по его представлению заключалась в том, чтобы всегда быть вместе, не разлучаться ни при каких обстоятельствах, как разлучились его отец с папой Саше стало так больно и тоскливо, как не было ни разу в жизни. А ведь впереди еще эта дурацкая конференция, необходимость стоять перед всеми на трибуне, отвечать на множество коварных вопросов, бороться, защищаться. Или послать все это подальше, поехать к Лёне, подстеречь его, где угодно, попросить прощения… Он вспомнила его ледяной и отчужденный взгляд, и понял, что не сделает этого. Бесполезно. Бессмысленно. В его глазах он теперь такой же предатель как и Дятлов.