Физик

В это самое время, пока Саша был у Дятлова, Лёнька сидел на той самой скамейке в сквере, а на которой несколько дней назад произошла последняя встреча с Сашей. Со своего места ему хорошо была видна проходная станции. Он сидел здесь давно и замерз. Он скучал по Саше, и ждал чтобы объясниться. На хоре постоянно с ним рядом это Ювченко. И Столярчук с Киршенбаумом. Поэтому приходилось ждать. Не домой же к нему ехать, чтобы объясняться в присутствии его отца, который смотрит на него так, словно он зарезал, по меньшей мере, человек пять. А объясняться надо, и ничего тут не придумаешь. Дядя Толя верно говорит — Лёня сам себя достал. Мечется, как волк, попавший в силки, и не знает, куда ему деться. Последние дни так орал на папу, что тот от него в ванной стал запираться. Пришлось уйти от греха подальше, теперь вот торчит вечерами у соседа, благо он его терпит, добрая душа. Терпеть терпит, а пилит, как пила: «Помирись с Сашей. Потом будешь локти кусать». Зачем «потом», когда он уже сейчас их кусает. Он же без него дня прожить не может, а тут уже неделя. А вдруг Саша уже забыл о нем? Посмотрел на то, какой он козел, и понял, что не стоит связываться. И К Ювченко этот, черт бы его побрал, ходит за ним по пятам, как тень отца Гамлета. Как там Саша говорил? «Вы не слишком похожи». Это уж точно, не слишком. До Ювченко Лёне далеко. И что это на Сашу нашло, что он предпочёл его такому красавчику? Не иначе, как помутнение рассудка. Вот теперь он прояснится, и Саша поймет, что к чему. Поймет — и пошлет его куда подальше. Обязательно пошлет, если Лёня не предпримет что-нибудь прямо сейчас. Он невольно поежился, сунул руки поглубже в карманы и принялся пристально изучать проходную станцию. …Вот черт! Неужели Саша не понимает, каково ему знать, что он общается с этим… Лёня со злостью треснул ребром ладони по спинке скамейки. Язык не поворачивается выговорить слово «отец». Наверное, Ситников прав: он говорил ему вчера, что, для того, чтобы разделять его чувства к Дятлову, необходимо знать полную правду обо всем. О том, что происходило много лет назад, когда Лёня еще пешком под стол ходил. Но как ее расскажешь, эту правду? Он уже и так-то жалеет, что наговорил лишнего, напугал Сашу. А о скольком он и не догадывается? Да что он! Любой нормальный человек такого просто представить себе не может… Лёня закрыл глаза. Тотчас его словно накрыла ледяная волна. Это было привычно, это происходило в тысячный раз. Он давно перестал сопротивляться — просто поддавался этой лавине ужаса, погружался в нее целиком и полностью, терпеливо ожидая, когда она схлынет и отпустит его. Отпустит на время, чтобы потом поймать заново. …Он слышал крик. Свой собственный и такой пронзительный, что отчаянно звенело в ушах. — Па-апа-а! Рядом что-то пыхтело и сопело. Что-то огромное, необъятных размеров, похожее больше всего на огромного, выбравшегося из берлоги медведя. Страшная, когтистая лапа протянулась и схватила его за волосы. — Па-па!!! — снова, надрываясь, крикнул Лёня. Он должен был быть где-то рядом. Прибежать на помощь, спасти от этого жуткого чудища. Но почему-то он не шёл. Медвежий монстр издал какой-то сиплый рев и потащил Лёньку за собой. Он отчаянно сопротивлялся, пытаясь ухватиться за все подряд — за ножку стола, за табурет, за край кровати. Руки скользили и срывались. — Папа! — кричать уже не было сил. Только пищать, как маленькая полузадушенная мышь. — Заткнись! — рявкнул внезапно медведь человеческим голосом. Лапа наотмашь ударила по лицу. В глазах сразу стало темно. Ноги подкосились. Лёня повис, как тряпичная кукла, и замолчал. Медведь продолжал куда-то волочить его, глухо ворча. Сквозь пелену он различал его спину, почему-то лишенную шерсти, одетую в рубашку в синюю клетку. Знакомая синяя клетка. У папы была такая рубашка. «Он убил папу, — понял Лёня и его охватил паралич. — Убил и съел. И надел его рубашку. И меня он тоже убьет…» Все сделалось ему безразлично. Когда тебе четыре года от роду, жизнь без папы не имеет смысла. Медведь остановился. Поставил Лёньку на ноги и сильно тряхнул за плечи. Тот плавно съехал на пол. — Стой! Стой, тебе говорят! — жарко рычал в лицо медведь. Потом он снова ударил. Лёня отлетел в сторону. В спину вонзилось что-то острое и нестерпимо горячее. Это была батарея парового отопления. Медведь продолжал наступать. От боли и ужаса Лёню прорвало. Он заорал с новой силой, захлебываясь криком и слезами: — Уходи-и! Уйди-и! Па-апа! Па-апочка-а! Медведь яростно топтал его, потом мохнатые лапы сомкнулись у него на горле. Лёнька захрипел, но продолжал яростно сопротивляться, катаясь клубком по ковру, пытаясь отцепить от себя страшные, стальные конечности. — Заткнись, скотина! Ублюдок! Убью! Колоколом грянул звонок. Еще и еще — пространство вокруг наполнилось трезвоном. Лёня уже просто вопил, без слов, на одной высокой ноте: — А-а-а… Трезвон сменился стуком. В дверь барабанили изо всех сил. — Виктор! Виктор, открой! Что у вас там? Медведь, тяжело дыша, отвалился в сторону. Лёня лежал навзничь на полу, раскинув руки. Что-то треснуло в прихожей. Затем раздался звучный щелчок. В комнату вбежал сосед. — Виктор… — Он остановился у порога, прижав руки к груди. — Что ж это такое? Раз он зовет папу, значит, видит его. Значит, тот жив. Лёня с трудом шевельнулся и обвел комнату глазами, но папы нигде не было. Рядом раздавалось тихое рычание. Все-таки, он не сдался медведю, не дал себя уничтожить. Анатолий Андреевич, осторожно ступая, подошёл и присел на корточки перед Лёней. — Виктор, ты с ума сошёл. Это же ребенок. Лёня никак не мог взять в толк, к кому сосед обращается. Его мутило, все тело ныло, как один огромный синяк. На губах запеклось что-то соленое. Медведь урчал. Уже не грозно и яростно, а тихо и даже жалобно. — Отойди, — велел ему омега. Он послушно отполз в сторону. Морды его Лёня по-прежнему не видел, но зато видел синюю клетку заляпанную в бурые пятна. «Это кровь, — подумал он, совершенно, как взрослый. — Моя кровь». Сосед взял его на руки и поднял с пола. В глазах у него застыли ужас и страдание. — Дядя Толя, — с трудом ворочая языком, прошелестел Лёня. — Где папа? Его лицо сморщилось, губы задрожали. — Пойдем ко мне. Папа ушёл. Он потом придет. — Ситников понес его к двери. — Он не придет. Он съел его. Съел. — Лёня тихо плакал. На громкие эмоции у него не осталось сил. Сосед прижал его к груди. — Не съел, не съел, успокойся. Он вернется. Завтра утром. Или вечером. Придет за тобой, вот увидишь. А пока тебе нужно лежать. Медведь в углу начал медленно, неуклюже подниматься. Несмотря на только что пережитый страх, Лёнька не смог преодолеть любопытства. Он завертел головой, пытаясь разглядеть своего мучителя. Заметив это, Ситников поспешно прикрыл ему лицо ладонью. Но он все равно увидел. Сквозь пальцы, увидел то, чего нельзя было объяснить. Ничем. Лишь тем, что происходящее — не что иное, как кошмарный сон. У медведя не было морды. У него было лицо. Красивое — лицо омеги, очень бледное, с яркими синими глазами и темными завитками надо лбом. Оно до ужаса напоминало лицо папы. — Папа? — скорее не произнес, а выдохнул Лёня, и тут же сосед шагнул за порог, унося его из страшной комнаты, где у окна стоял оборотень… Потом он лежал на кровати в другой комнате. На подоконниках было множество цветов в горшках: веселенькие голубые фиалки, настоящие живые розы, правда, очень мелкие, нежные цикламены. Сосед поил его с ложечки теплым молоком, потому что пить из стакана он не мог — губы были искусаны в кровь и запеклись сплошной коркой. Она же, соседка по имени дядя Толя, читал ему книжку «Приключение Нильса с дикими гусями». Лёня повторял понравившиеся ему имена гусят: Юкси, Какси, Кольме, Нельме, Витсе. Потом вдруг у него в голове что-то щелкнуло, и он посчитал самостоятельно, не дождавшись, пока ему прочтут дальше: один, два, три, четыре, пять. Дядя Толя пришёл в восторг: надо же, какой умница, и всего-то четыре года. Ситников старался, чтобы он забыл обо всем, что случилось. Искал для него по телевизору мультики, стоял в очередях, пытаясь раздобыть что-нибудь вкусненькое. Играл с ним в футбол во дворе. Но Лёнька не забывал. Он помнил. Отчетливо помнил, как пап превратился в медведя и хотел его задушить. Он боялся его. И одновременно тосковал по нему. Ему хотелось, чтобы папа вернулся. Пришёл за ним и забрала обратно домой. Лёня не решался спросить дядю Толю, когда это произойдет. Он интуитивно чувствовал, что лучше молчать. И молчал. Папа появился дней недели через полторы. Как всегда красивый, стройный, модно одетый. От него пахло туалетной водой — любимый Лёнькин аромат, который он с удовольствием вдыхал, когда папа брал его к себе на колени. Он стояла в дверях, Лёня сидел перед телевизором на пушистом коврике… Оба оцепенело смотрели друг на друга. У папы глаза стали мокрыми. Он подошёл к Лёне, опустился на пол — на колени, поднял руку, не решаясь дотронуться. Тогда Лёня сам прильнул к нему, в один момент прощая то, что было, как можно прощать лишь в детстве, в малышовом возрасте, когда главное, чтобы тебя приласкали, назвали ласкательным именем, а остальное не так уж и важно. Тогда ни Лёня, ни Виктор, ни Ситников, еще не знали, что это лишь начало. А впереди — череда страшных повторений, в процессе которых из Лёни уйдет все наивное и детское…. …Он вздрогнул и открыл глаза. Ну, и кому все это расскажешь? Как объяснишь, что такое бояться человека до рези в животе и одновременно с этим отчаянно жалеть его и любить? Что такое жить с этим долгие, нескончаемо долгие годы, непрерывно вспоминая обо всем этом кошмаре? Эмоций было слишком много в его жизни, получился перебор. Вот они и вырубились, все до одной. Осталась только ненависть к тому, кто все это устроил. К тому, по чьей вине папа стал оборотнем, а сам Лёня лишился нормальной жизни. Топтунов решительно встал с лавочки. Нет, не будет он Саше ничего объяснять. Пусть спит спокойно. Нужно постараться принять все так, как есть — другого выхода просто нет. Ведь он же любит Сашу. Любит, хотя никогда не думал, что способен на такое чувство, как любовь. Иначе не сходил бы с ума по нему, не становился бешеным в его отсутствие. Когда любишь, приходится смириться со всеми недостатками твоего избранника — даже если тот общается с ненавистным тебе существом. — он медленно обернулся и пошёл прочь. **** Несмотря на то, что случилось Саша отлично выступил на конференции. Он не стал рассказывать отцу что делал это без поддержки Дятлова, посчитав что это будет лучшим для всех. Теперь у него появилось свободное время. Теперь можно было поехать с хором выступать. И наконец то помириться, поговорить с Лёней. Господи, он так соскучился. *** Саша нашёл Лёню на его излюбленном месте — в коридоре на подоконнике. Ему показалось, что он ждал его. Сашу охватило радостное предчувствие. Лёня смотрел на него, не отворачиваясь, и в глазах у него не было давешней злости и неприязни. — Здравствуй, — сказал Саша ему и улыбнулся Лёнька небрежно кивнул, но ничего не произнес. — Может, поговорим, наконец? — О чем? — хмыкнул Леня — О том, для чего ты отключаешь телефон. О том, почему тебя невозможно застать дома. А еще о том, что ты делал возле станции? Его лицо вмиг точно окаменело: стало замкнутым и отчужденным. — С чего ты взял, что я там был? — Столярчук там тебя видел. — Тебе какая разница? Был и был, мое дело — зачем. — Большая. — Саша сделал шаг вперед и встал совсем близко от окна. — Лёнька, давай помиримся. Я тебя очень-очень прошу. — И не проси. Защищай свой диплом, успехов тебе. — Да не буду я у него заниматься! Я имею в виду, у Дятлова. — Не произноси при мне этого имени. — Хорошо. Не буду. И ходить к нему на консультации тоже не буду. Честное слово. Так тебя устраивает? Лёнька глядел на нее, слегка склонив голову на бок. — Не знаю. Надо подумать. Саше захотелось стащить его с подоконника и залепить пощечину, такую звонкую, чтобы в зале было слышно. — ну и черт с тобой. — Он повернулся и стремительно пошёл от Лёни. Он тут перед ним чуть ли не унижается, а ему все до лампочки. Лёня просто издевается над ним, и никакое трудное детство не может служить этому оправданием! Нужно забыть его. Перевернуть страницу и начать с чистого листа. Ему даже в партии перед Топтуновым стоять противно, он немедленно попросит Щербину, чтобы тот поменял их местами с кем-нибудь из Альф. — Саша! — Он вздрогнул и остановился. И тут же понял, что окликнул ее не Топтунов, а Ювченко. Он стоял у самого порога — при входе в зал. Тут же появились Борис и Игорь. И Акимов нехотя пошел к ним. Пришлось рассказать что у него с настроением. Он не хотел, но просто устал носить это в себе. А ещё увидел как Ювченко за него переживает. По настоящему. Немного полегчало. Ювченко дружески обнял его. В ответ Саша сам не зная почему привлек его к себе. С ним было спокойно, уютно, так надежно. Только дышалось все так же ровно, и мурашки по телу не бегали — как тогда, когда он обнимал Лёню. А жаль. Из них с Саньком получилась бы замечательная пара, и не нужно было бы решать никакие проблемы. Акимов даже глаза прикрыл, мечтая о несбыточном. А, открыв, увидел Лёню. Тот стоял в двух шагах и, скрестив руки на груди, внимательно смотрел на них. Он поспешно отодвинулся от Ювченко и начал о чем то говорить с Борисом и Игорем. Лёня постоял еще несколько секунд и двинулся к станкам. Саша вспомнил о своем желании не стоять перед ним, решительно направился к Щербине. Раз Леня так себя ведёт, нечего ему пялиться на его спину, пусть разглядывает кого другого. Борис Евдокимович выслушал Сашину просьбу и пожал плечами. — А в чем собственно дело, Саша? Чем вас не устраивает ваше место? — Топтунов сзади громко поет. Я сбиваюсь на чужую партию. — Акимов решил быть нахальным и беспардонным. Пусть думают, что угодно. — Но он же всегда стоял за вами, и вы никогда раньше не жаловались. — А теперь жалуюсь. Тем более, предстоит такая важная поездка. — Ладно. Так и быть. — Щербина кивнул. — Встаньте правее, между Мишей и Андреем. — Спасибо. Саша подошёл к станкам, кинул на Лёню уничтожающий взгляд и встал туда, куда ему велели. Он готов был поклясться, что чувствует спиной его недоумение. «Вот и стой себе один, — колко проговорил Саша про себя. — Я к тебе больше на пушечпый выстрел не подойду. Только, если сам на коленях приползешь». После репетиции, когда уже все разошлись в зале остался Только Ситников. Сегодня он уходил с репетиции последним — нужно было выучить сложный аккомпанемент к грядущим гастролям. Конечно, можно было позаниматься и дома, но там соседи снизу сразу начнут стучать по батарее — у них хроническая непереносимость классической музыки. Он вышел на улицу и едва не налетел на темную фигуру, стоящую у самой двери. — Лёня, ты? — Я. — Тьфу, напугал до смерти! — в сердцах проговорила Анатолий. — Притаился, все равно, как маньяк какой. Чего домой не идешь? — Вас жду. — Да чего ж меня ждать? Ехал бы себе. У тебя ведь ключ. — Неохота. Что я там буду делать, один в квартире? — К папе бы зашел. Ему поговорить не с кем, совсем забросил его. — Перебьется, — угрюмо бросил Лёня. Они, не торопясь, направились к остановке. Анатолий Андреевич искоса поглядывал на его лицо, на котором застыло выражение злости и растерянности. — Чудак человек! Ну чего ты добиваешься, скажи на милость? Лёня промолчал. Какое-то время они оба молчали. Потом Ситников проговорил другим, осторожным и мягким тоном: — с Сашей помирились? — Очень надо. — Знаю. Тебе ничего не надо в отличие от всех нормальных людей. Был бы я на месте Саши, я бы давно поставил на тебе крест. — Он и так его поставил. По Лёниному тону Ситников понял, что это не просто треп. Видимо, что-то произошло. Что-то такое, о чем он ему не рассказал. Он настороженно глянул на Лёню. — Ты… ты говорил с ним? — Нет. Он сам подходил сегодня. — И что? — с надеждой спросил Анатолий Андреевич — Да ничего. — Лёня уставился себе под ноги. — Как ничего? Такого быть не может. Не морочь мне голову, пожалуйста. Ты извинился перед ним? — С чего это я должен извиняться? — Опять двадцать пять! — Ситников с досадой хлопнул в ладоши и остановился. — Нет, тебя вправду нужно лечить. В больницу положить, как твоего папу. Может есть какие лекарства, которые помогают в таких случаях? — Нет никаких лекарств. Пошли, а то пропустите свой фильм. — Лёня нетерпеливо потянул его за рукав. — Нет, ты подожди, — уперься Ситников. — Давай, выкладывай, как все было! Снова нахамил ему, да? — Нет! Просто сказал, что подумаю. — Подумаешь?! Да над чем тут думать, солнце мое? — Есть над чем. Я еще окончательно ничего не решил. Может, я и не смогу, если он будет… с ним на одной станции… — Господи, какая тебе разница? Это ведь его дело, его учеба, он на это силы тратил. Пусть себе защищает диплом под руководством твоего отца! Ну что тут такого? — Вообще-то, он сказал, что не станет больше с ним заниматься, — неожиданно проговорил Лёня. Помолчал секунду и прибавил: — Если я правильно понял. Анатолий Андреевич смотрел на него, раскрывши рот. — Ты… издеваешься надо мной? Да? — Нет. Я просто не верю ему. Не может быть, чтобы он так сразу отказался. — Болван ты! Еще как может быть! — Анатолий резко развернулся и засеменил вперед, в темень. Лёня постоял, потом двинулся следом за ним. Ситников шёл, не глядя на него больше, всем своим видов выражая высшую степень осуждения. Они доковыляли до остановки, сели в автобус. — Я не знаю, что с тобой делать, — устало проговорил Анатолий Андреевич. — Любому терпению рано или поздно приходит конец. Помяни мое слово, когда ты, наконец, соберешься что-либо предпринять, будет поздно. Столько раз обижать человека нельзя — последствия получатся самыми печальными. — Я его не обижал. — Еще как обижал. Сам говоришь, что Саша поставил на тебе крест. Значит, прекрасно понимаешь, что натворил. — Я вовсе не поэтому так говорил. — А почему? — Потому, что он общается с Ювченко. — Саша? С Ювченко? Не говори глупости. Я не видел, чтобы они были вместе. — Зато я видел. *** Хор готовился к гастролям. Саша не замечал Лёню в упор. А тот боялся к нему подойти, чувствуя себя виноватым. " В поездке и помиримся " — решил он. Тем более что должны они были уехать через два дня. Но Лёне не суждено было это сделать. На работе ему неожиданно стало плохо. Так скрутило живот, что он думал что ещё немного и умрёт. Скорая увезла его в больницу. А там, здрасьте пожалуйста, вы беременны. Лёня сам конечно догадывался, но всё равно это стало для него шоком, и вместе с тем радостью. Это ребёнок Саши. Его Саши. Которого он любит, и будет любить всегда. Он так хотел сообщить эту новость, но по телефону не решался. Нужно было лично встретиться. В поездку он поехать не мог, его положили на обследование. Ситников примчался сразу, но ему Леня тоже ничего не сказал, успокоил что просто надорвался на тяжёлой работе. И не то чтобы он не доверял Ситникову, он просто хотел первым поделится с Сашей. Хор уехал на гастроли, а Леня лежал в больнице. Затем выписался, вернулся домой, и ждал возвращения Саши. Это был первый раз когда он впервые пришел на репетицию заранее. Вот подошли Борис и Игорь. Поздоровались. Даже странно, что они обратили на него внимание. Игорь спросил как дела, как Лёне показалось не из любопытства. Он тоже постаравшись сохранить мягкий тон, ответил что все нормально. — Ситников сказал ты болел? — заботливо спросил Борис — как сейчас себя чувствуешь? — нормально, спасибо — Леня даже слегка улыбнулся. На самом деле он чувствовал себя прекрасно. А потом в зале появился Ситников. Выглядел он странно. Непривычно даже. Борис и Игорь прошли дальше, а Леня направился к нему — Анатолий Андреевич? — спросил удивлённо Лёня глядя на соседа. — как вы съездили? — Нормально, Лёня. А как ты тут? — Ситников легко улыбнулся Лёня заметил, что он упорно не смотрит Лёне в глаза. Его это насторожило. — что-нибудь случилось? — спросил Лёня в лоб. В этот момент он увидел входящего Сашу. Рядом шёл Ювченко. Акимов обнимал его за талию, что-то шепча на ухо, а затем коснулся его щеки. Они заметив Топтунова только хмыкнули и прошли дальше. Им, влюбленным и счастливым было не до него. Лёня почувствовал, как пол уходит из-под ног. Стало тяжело дышать. Внутри что-то оборвалось. — Не переживай ты так, — глухо, словно из ваты услышал он голос Ситникова. — Разве он стоит тебя? Я конечно понимаю, ты не сахар, но он тоже хорош. Лёня пытался сдержать слёзы. Вот, значит, как обстоит дело! А он-то дурак! Носит под сердцем его ребенка, и любит так как и его папа, до безумия. А вся любовь Саши к нему не что иное, как прекрасная сказочка, им же самим и выдуманная. Все, что ему нужно было от него — побыстрей затащить в койку. Сделать ребенка и как Дятлов бросить на произвол судьбы. Какие же они одинаковые! — Лёня, ты как? — несмело спросил Толя и положил руку ему на плечо. Но Леня молчал. А потом медленно побрел к выходу.