Физик

Леня шёл по мокрым улицам, не поднимая глаз. Лицо его было мокрым. Что теперь делать? Рожать? И обрести своего ребенка на муки? Сойти с ума как его папа? Или убить, пока он ещё совсем маленький? Да, так будет лучше. Он больше никому не нужен. Лучше пусть совсем его не будет, чем он вырастет таким как Лёня. …В памяти отчетливо всплыла большая светлая комната. На потолке три ряда длинных ламп, впереди блестящая, новенькая черная доска. У доски нарядная женщина в светло-сером костюме, с каштановыми, вьющимися волосами. Лёнькина первая учительница, Екатерина Дмитриевна. Она берет со стола длинную указку и тычет ею вперед, туда, где за партами сидят мальчишки и девчонки, маленькие, с наивными круглыми глазами — ее первоклассники. — Все встали! С учителем нужно здороваться стоя. Поняли меня? — Да-а, — тянет нестройно разноголосый хор. — Теперь сели. Сели, я сказала. Ты почему стоишь? Глухой что ли? — Остро отточенная указка тянется к Лёне. Тот хотел сесть вместе со всеми, но не успел. Что-то помешало ему: может нога зацепилась за ножку стула, а может отвлёк красивый подчерк на доске. Он стоит, парализованный окриком, и видит только одно — тонкое жало указки, направленное прямо ему в лицо. А вдруг ему выколют глаза этим жалом? — Топтунов! Ты здоров? Я тебя спрашиваю! Лёня молчит. Он только месяц назад вышел из больницы, и пугается каждого шороха, а уж когда на него кричат, то из головы начисто вылетают все слова. Все до единого. Остается только ужас, руки и ноги деревенеют. — Нет, ты явно нездоров. Дети, оказывается, Топтунов у нас дебил. Не понимает русского языка. Сядь на место или выйдешь вон. Лёня, наконец, с трудом справляется с собой и лезет за свою парту. Екатерина Дмитриевна начинает урок. Тут же с соседнего ряда к нему на стол летит скомканный бумажный шарик. Лёня берет его в ладонь, разворачивает. На обрывке тетрадного листа в косую линейку кривая надпись печатными буквами: «ДИБИЛ». У окна радостно ухмыляется огненно рыжий пацан с веснушками во все лицо. Женька отворачивается от него. Съеживается. Он не знает, куда ему смотреть. На доску нельзя — там стоит сердитая Екатерина Дмитриевна. На соседа? Он, кажется, тоже смеется. Он утыкается взглядом в парту. Кто-то толкает его сзади кулаком. Все. Точно лопнула пружина. Лёня вскакивает и со всей силы лупит обидчика букварем по голове. — Вон! — кричит Екатерина Дмитриевна. — Вон из класса! Дома он ревет. — Не пойду больше туда! Никогда! Папы нет, она лежит на лечении. Вместо него в квартире дядя Толя и отец. Он кажется Лёне совершенно нереальным — будто сошедшим с экрана телевизора. Красивый, солидный, рассудительный, громкоголосый. Никогда раньше он не оставался у них больше чем на два-три часа, а теперь сидит весь вечер. — Нельзя не ходить в школу, — поучительным тоном говорит он, обращаясь к Лёне. — Нельзя. Понимаешь? Тот упрямо вертит головой. — Не понимаю. Отец пробует докопаться до истины. — Почему ты не сел, когда тебе велели? Лёня молчит. Тут вмешивается дядя Толя. — У него, как бы это выразиться… позднее зажигание. Вот. — Глупость какая. — Отец усмехается пренебрежительно. Лёнька видит, что ему надоело возиться с ним. Видит, что тот собрался уйти, но не решается. Неловко перед соседом. Лёне вдруг остро хочется, чтобы он не уходил, остался. Поговорил с ним еще, просто побыл рядом. Но как об этом скажешь? — Лёня, я последний раз тебя прошу — не валяй дурака. Завтра пойдешь в класс, как миленький. Ясно? Снова молчание. Он пожимает плечами. — Толя, я не знаю, как еще с ним разговаривать. — Не переживайте, Анатолий Степанович, я знаю. — Дядя Толя обнимает Лёню за плечи, ведет в кухню. Там они сидят долго, может час, а может и все полтора. Лёня пьет вишневый компот, Ситников гладит его по голове и что-то тихо говорит. Смысла его слов Лёня не понимает, но постепенно успокаивается, перестает хлюпать носом. Может быть, все не так и страшно. Пойдет он завтра в эту дурацкую школу. Будет стараться успевать за остальными. Будет стараться. Только получится ли — вот в чем вопрос… Слеза катится по щеке. Он не хочет этого ребенка. Не хочет, чтобы тот страдал. Можно конечно все рассказать Ситникову. Тот поймёт, и поддержит, а самое главное не оставит. Но, Леня не хочет. Хочется умереть, но мысли занимает папа. Как он там один? Пропадёт же. Господи, как его угораздило связаться с Акимовым? Как он мог быть таким слепым. А ведь Ситников его предупреждал. Просто Леня действительно дебил, дурак и на самом деле умственно отсталый. Просто он никому не нужен. Просто он не способен быть любимым. Очередное предательство. Очередная боль. Боли, отдающиеся внизу живота. Ненавидеть своего ребенка нельзя. И убить его нельзя. Но и рожать его тоже нельзя. Лёня ненавидит себя, и ничего с этим не может поделать. …Дорога до дому промелькнула незаметно. Лёнька вошёл в подъезд. Лифт, как всегда, стоял намертво где-то между верхними этажами. «Нужно наверное зайти к папе», — подумал он, с трудом одолевая ступеньки. Отчего-то было тяжело. Дойдя о нужного этажа, Лёнька вынул из кармана связку, на которой болталось сразу два ключа: один от своей квартиры, другой от квартиры Ситникова, данный им ему собственноручно. Открыл замок, зашел в прихожую. Как обычно вздохнул. Из комнаты папы не доносилось ни звука. Он разделся, повесил куртку на крючок, пригладил волосы. И тут заметил, что на тумбочке у зеркала нет трубки от телефона. Интересное дело, куда это папа его задевал? Лёнька решительно распахнул дверь в комнату и увидел Виктора, сидящего с трубкой на кровати. Лицо его сияло. Он слушал, и кивал головой, не произнося в ответ ни звука. — С кем это ты? — удивленно проговорил Лёня. Никаких друзей-приятелей у папы, разумеется, не водилось. Может дальние родственники из Екатеринбурга позвонили? — Тише! — Виктор замахал на него рукой, и поудобнее устроил свое тело на постели. — Мешаешь. — Да кто это? — рассердился Лёня. — Говори сейчас же. Физиономия Виктора расплылась в улыбке. — Отец. — Что?! Лёнька застыл на пороге. — Что еще ему надо? Какого черта? — Лёнька-а, — жалобно заныл папа. — Я из-за тебя не слышу! — Вот и хорошо. Вешай трубку, немедленно. Вешай, я сказал! — Лёня сделал угрожающее лицо и шагнул к нему. — Не-ет! — Виктор отчаянно замотал головой. Лёнька остановился. Он знал, что последует дальше: папа начнет вопить, как резаный. Его трясло от злости. — Чего он лезет? Сто лет не появлялся, а теперь вдруг ему пообщаться захотелось! Гад. — Лёнька с силой хлопнул дверью и прошагал в кухню. Налил под краном чайник, бухнул его на конфорку. С размаху пнул ногой табурет. Тот с грохотом полетел на пол, утратив при падении одну из ножек. Сильно заныл низ живота. Голова закружилась, подступила тошнота. Он удерживаясь за край стола сел на другой табурет. Все одно к одному! Куда ни сунься — везде он. И с Сашей у них разлад из-за него. И с папой. И сам он такой из-за него. Всё из-за него. В коридоре зашлепали шаги. Папа вернул телефон на место и робко заглянул в кухню. — Наговорился? — устало произнес Лёня — Да. Обещал приехать ко мне. — Ну, это только через мой труп, — заверил он хладнокровно. *** Дятлову не спалось. Накануне муж уехал на дачу, звал его с собой, но он отказался — терпеть не мог всякие там теплицы, огурцы, помидоры. Ковыряться в земле, размачивать в ведре удобрения — все это удовольствие из разряда сомнительных. У него при виде сельской местности зубы сводит от скуки. Однако, одному в квартире было как-то неуютно. Дятлов настежь открыл окно в спальне, как следует проветрил комнату, покормил большого серого кота, по кличке Ньютон, и включил телевизор. Шел теннисный матч. На экране молоденькие девчонки в коротеньких юбочках, открывающих сильные, мускулистые ноги, с гортанными криками резали по мячу. Дятлов сидел, развалившись в кресле, и курил сигарету за сигаретой. Если бы муж застукал его за этим занятием, был бы скандал: курить ему строго-настрого запретили врачи, угрожая приступом стенокардии. Но муж находился далеко, а стенокардия профессора почему-то не слишком пугала. Во всяком случае, не так, как его нынешнее состояние. Он никак не мог отделаться от гнетущего чувства тревоги и тоски. Кажется, он знал, чем оно вызвано. Ну, конечно, знал — всей этой дурацкой историей с Сашей Акииовым. Тогда он вернулся домой, и муж вызвал «скорую». Ему велели взять больничный и лежать, но Дятлов плюнул на это. Он продолжал ходить в институт. Его одолевало множество весьма неприятных мыслей. Неужели в глазах Александра он такой мерзавец и подлец? Саша не из тех, кто рубит с плеча, если он говорил что-то, значит именно так и думал. После сцены, которую он ему устроил в кабинете, Анатолий Степанович заставил себя набрать номер телефона, по которому не звонил уже года три или даже четыре. Нет, пять, ровно пять. Тогда они с Витей виделись последний раз. Он приехал, поднялся в квартиру и застал там его и Толю. Лица у обоих были растерянные и обеспокоенные. — Ну, что опять? — спросил Дятлов с досадой, снимая в прихожей плащ. Ему бесконечно надоели эти визиты, надоело стучаться в каменную стену, надоело выслушивать упрёки соседа. Он ничего не мог поделать с повзрослевшим сыном — как, впрочем, ничего не мог поделать и тогда, когда тот был еще совсем маленьким. Леонид казался ему ужасным: упрямым, вредным, неуправляемым. В какие-то моменты Дятлова охватывала уверенность, что правы школьные учителя — у парня просто-напросто не все ладно с психикой. Благо есть в кого, в несчастного Виктора. Он прошел в комнату и сел в кресло. Омеги стояли рядом, темные, поникшие, как на похоронах. — Я вас слушаю, — проговорил Дятлов, стараясь быть сдержанным. Виктор тихо всхлипнул. — Толя, он опять не приходит домой. — Сколько? — Уже больше недели. Дятлов пожал плечами. — Я-то что могу поделать? Придет. Он же всегда раньше возвращался. — Так то раньше, — тут же вмешался Ситников. — Тогда ему лет было мало. А теперь он совсем большой. За полгода вымахал ростом с вас. — Разве в росте дело? — Дятлов поморщился. — Дело в мозгах. У него их, видимо, вовсе нет. — Кто в этом виноват? — Ситников сложил руки на груди и скорбно поджал губы. — Ну вот, начинается! — Дятлов встал на ноги и зашагал по комнате. — Опять станем разбираться во всем от Адама — кто прав, кто виноват! Хорошо, считайте, что я крайний, валите все на меня! Вам от этого легче? Анатолий Андреевич покачал головой. Витя продолжал тихо плакать, забившись в угол. Дятлов постепенно успокаивался. Достал сигареты. Закурил. Глянул для чего-то на часы. — В милицию заявляли? — Нет, — сказал сосед. — Почему? — Потому что там давно обещали поставить его на учет. — Ну и пусть ставят. Пусть! Может, так будет лучше для всех. — Анатолий Степанович! Не совестно вам? — хмыкнул Ситников. — Вы же Лёне не чужой. — Чужой! Он меня считает чужим. — Он ничего не считает. Он просто… просто запутался. Не может выбраться из своего детства. Застрял в нем, как в силках. Как вы не понимаете? — Зато вы у нас все понимаете! — запальчиво произнес Дятлов. — Вам бы психологом работать, на зависть Макаренко. — Не нужно язвить и иронизировать. — Ситников вздохнул, подошёл к Вите и стал ласково гладить его по плечу. В это время в двери заскрежетал ключ. Все трое, как по команде, застыли на месте, напряженно прислушиваясь. В коридоре слышались тихие шаги. Потом на пороге комнаты возник Лёнька — лицо бледное, в желтизну, волосы до плеч, губы плотно сжаты, в прищуренных глазах волчье выражение. Они красные, а на лице и руках ссадины и царапины. Воцарилось молчание. Дятлову казалось, что воздух вокруг наэлектризовался, вот-вот шибанет молния. Нужно было что-то сказать, и он проговорил, с усилием раскрывая рот: — Здравствуй. Лёня глянул на него, все так же сощурившись, и усмехнулся. От этой усмешки Дятлову стало не по себе, и захотелось уйти. Он вспомнил, каким был сын всего несколько лет назад — маленький, незаметный, как тень, с вечно испуганными глазами. Держался за руку соседа, прятался за его спину, чуть что — сразу в слезы. И вот тебе на — совершенно взрослый парень, лицо бесстрастное, как у терминатора, ладони сжаты в кулаки. Такой заплачет, пожалуй! Скорее все вокруг будут от него рыдать. — Ты где был? — робко спросил Ситников. — Где надо. Не ваше дело. — Лёнька продолжал пристально смотреть на Дятлова, точно собираясь загипнотизировать. — Не стыдно тебе? — тот попытался повысить голос, но отчего-то у него не получилось. — Тут все с ума сходят, волнуются. И как ты вообще разговариваешь? Лёня снова усмехнулся. Прошел на середину комнаты, скрестил руки на груди. — Это кто? — он кивнул на Дятлова. — Что он здесь делает? Я что-то не пойму. — Лёня! — проговорил Анатолий Андреевич. В голосе его звучала укоризна, однако, как показалось Дятлову, слишком мягкая. — Ну? — Не надо так. Это же отец. — Кто отец? Он? — Лёня нагло ухмыльнулся. Затем выражение его лица снова сделалось каменным и безжалостным. Он обернулся к Дятлову. — Убирайся отсюда! Вали, я сказал! Надеюсь, у тебя со слухом все в порядке? Тот на мгновение замер, не зная, на что решиться. Подойти и ударить? Так, наверное, должен поступить нормальный отец в подобном случае. Так, без сомнения, поступил бы он со своими старшими детьми, если бы они позволили себе то, что сейчас вытворял этот… Этот… Анатолий Степанович попытался обозвать Леню про себя каким-нибудь ругательным словом — щенок, гаденыш, паразит — ни одно не подходило. Руки у него дрожали. Нет, ударить нельзя. Пожалуй, он может дать сдачи. И завяжется драка. Мерзость какая. Мерзость. Дятлова передернуло. Что же делать? Не может же он вот так взять и уйти? Подчиниться этому сопляку на глазах у омег. — Ты… ты пожалеешь, — проговорил он севшим голосом. — Пожалею? Я? — Лёнька глядел на него холодно и спокойно. — А ты о чем-нибудь пожалел? Ты сам? Дятлову вдруг показалось, что лютая злость, которая минуту назад сверкала в его глазах, куда-то ушла. Он сделал шаг в сторону Лёньки. Один маленький шаг. И остановился, точно его держала невидимая рука. — Да, Лёня, я пожалел. Очень пожалел. И сейчас жалею. Честно слово. Не веришь? — Нет. — Лёнька тряхнул головой, отбрасывая с лица волосы. — Почему? Ведь я не вру. — Врешь. Ни о чем ты не жалеешь. И никогда не жалел. — Он бухнулся в кресло, в котором несколько минут назад сидел Дятлов. Вытянул руки на подлокотниках. Откинулся на спинку, прикрыл глаза — точно собрался спать. Весь его вид выражал жуткую усталость. Где он был всю неделю? С кем? Что ел? Где спал? Ему же всего пятнадцать, что он понимает? От него пахнет алкоголем и сигаретами, а на шее слабый след засоса — значит, уже водится с альфами. Дятлову захотелось подойти, погладить его по голове. Поднять с кресла, уложить на кровать, по-человечески. Снять прокуренную насквозь одежду. Просто посидеть рядом, пока он спит. Это же не бандит и не злодей. Это его сын. Младший сын, который нуждается в нем больше тех двоих, уже выросших. Дятлов колебался. А вдруг он снова скажет «Иди вон?» Вдруг? Ленькины веки слегка дрожали. Кажется, он наблюдал за ним. Ждал. Чего ждал? Его промаха — чтобы нанести последний сокрушительный удар? Или — ждал любви? Анатолий Степанович ощутил страх и панику. Он не был готов к таким проявлениям чувств. Он вообще мало поддавался чувствам, по жизни все больше опираясь на логику и здравый смысл. В той, основной его семье, от него и не требовалось ничего другого. Муж принимал его таким, как есть, — ему было важно, чтобы ничего не выходило за рамки общепринятых норм, выглядело прилично. А здесь… Дятлов интуитивно и безошибочно догадывался, что здесь от него ожидали большего. Ни материального обеспечения, нет, ни социального статуса — в этом плане не было никаких притязаний. От него ждали нежности и преданности, душевной теплоты и терпения. Безграничного терпения. Это было выше его сил. — Я пойду, — понизив голос, проговорил он. — Пусть отдыхает. Ничего страшного не произошло. Виктор молчал. Ситников кивнул. — Идите. — Лицо у него при этом было недовольное. Дятлов прошел мимо неподвижно застывшего Лёни и очутился в прихожей. Анатолий Андреевич последовал за ним. — Это все переходный возраст, — полушепотом успокоил его Дятлов, надевая плащ. — Увидите, еще пару лет, и он станет таким, как все. — Не станет он таким, как все. Для этого необходимо, чтобы вы… чтобы у вас… — Толя не договорил, однако, Дятлов понял, что он имел в виду. Что нужно было остаться, не уходить. — Лучше его сейчас не тревожить, — произнес Дятлов твердо. Шагнул за порог и захлопнул дверь…. …Больше он туда не пришел. Ситников регулярно звонил, сообщал, как обстоят дела. Ему удалось-таки как-то сладить с Лёнькой: тот постепенно смягчился, пел у него в хоре, устроился на работу, подстриг свои космы и даже курить бросил. Дятлов был благодарен соседу. Благодарен и спокоен. Все хорошо. Лёньке он не нужен, тому без него даже легче. А Витя… что уж о нем говорить, больной человек, этим все сказано. Почему же вдруг Сашины слова о его предательстве пробудили в нем неведомые ранее комплексы? Он и раньше понимал, что виноват, но понимал не сердцем, а головой. Душа его оставалась безмятежной и холодной. И вот теперь, неожиданно, его прихватило. Думать ни о чем не может, днем и ночью — все об одном и том же. Смешно! Если раньше нельзя было ничего сделать, то что можно теперь? Ну, позвонил он Виктору, ну навестит его — Лёне-то что от этого? Ни холодно, ни жарко. Кабы тогда Дятлов послушал Толю и задержался! Это был последний шанс, а он, дурак, не воспользовался им. Ведь не мог же, в самом деле, Лёнька ненавидеть его. Не мог, что бы он там ни говорил. Дятлов видел, как тот смотрел на него из-под опущенных ресниц — молча взывая о помощи. Так он её и не дождался, этой помощи…. Дятлов потушил сигарету. Завтра. Завтра он навестит Виктора. И попытается поговорить с Лёней. Попытается всё изменить… *** Лёня вернулся в квартиру Анатолия Андреевича. Он устал. Тянул живот и кружилась голова. Нужно поспать. Пока Ситников не пришел. Не хочется ему ничего объяснять. Не хочется чтобы он что-то знал. А ведь он скоро поймёт. В Лёне уже изменился запах, ещё немного все станет ясно. Ситников же не дурак. Но не стоит об этом. Завтра он пойдет к врачу и сделает аборт. Так будет лучше для всех. От этих мыслей стало страшно.т но другого выхода не оставалось. А сейчас — нужно поспать. Леня разобрал диван, постелил постель и в задумчивости присел на край. Ему казалось, будто его оглушили сокрушительным ударом в челюсть, и он пребывает в полнейшей прострации. Мысли снова вернулись к Акимову. Саша, Саша! Как он мог так поступить? Как мог? После всего того, что было — нет, в это поверить невозможно! Лёня уткнулся лицом в подушку, но глаза по-прежнему оставались сухими. Сердце разрывалось от тоски и отчаяния. Как ему забыть его? Как? Кто бы подсказал. Он вдруг подумал, что именно так, возможно, сошёл с ума папа. Не стало рядом того, кто был ему дороже всего, и жизнь потеряла смысл, превратилась в ад. Вместо слез внутри пылал уничтожающий огонь, не оставляя ничего разумного, милосердного, человеческого. Опаленный этим огнем уже никогда не сможет побороть в себе жестокости. Конечно, Лёня виноват сам. Он жестокий. Но Саша! Он же знает, как Лёня мучается и ни капельки не жалеет его. Он жалеет лишь себя. Что ж, наверное, он имеет на это право. И вообще, он имеет право жить так, как ему хочется: целоваться с Ювченко, спать с ним, смеяться над Лёней, заниматься у Дятлова. И не вспоминать о влюбленном в него наивном дурачке. Дверь тихо скрипнула. «Анатолий Андреевич», — безразлично подумал Лёня. Он на секунду оторвал лицо от подушки и тут же снова упал навзничь. «Не могу, не могу!» — Лёня старался избавиться от адского пламени, терзающего его изнутри, изо всех сил старался заплакать. Хоть каплю слез, — лишь бы смягчить эту невыносимую, жгучую боль, утолить бессильную ярость, остудить гнев. И, наконец, глаза подернулись спасительной влагой. Лёня всхлипывал, плечи его дергались. Так он и уснул — лицом вниз, одеяло сползло на пол. Потом, позже, когда время было уже за полночь, тихонько вошёл Анатолий Андреевич. Постоял возле дивана, осторожно поправил одеяло, хотел погладить, но Лёня во сне жалобно застонал. Он отдернул руку и на цыпочках вышел.