Стрелы степных владык

      В тот же день Совет князей собрался вновь для обсуждения предстоящего похода. Модэ изложил свой план, князья выслушали и обсудили его. Гийюя расспрашивали о расположении становий дунху и количестве воинов в них. Опытные военачальники, конечно, дополнили план шаньюя, но в целом его одобрили. Закончив обсуждение, Модэ отдал распоряжения князьям и указал место и время сбора войск хунну неподалёку от ставки Нарана, поскольку тумэнам князей предстояло идти в земли дунху тремя разными путями и соединиться в долине Керулена. Главы родов покидали Совет воодушевленными. Гийюй видел, что все поняли, что план родился не вчера, и замысел похода зрел давно.       Подготовка к войне была в разгаре. Модэ нервничал, но старался не показывать этого. На людях он старался выглядеть невозмутимым и бесстрастным, как каменный идол в святилище. Вечерами он улучал немного времени для того, чтобы постоять у порога своей белой юрты и посмотреть на звезды. Вдыхая знакомые запахи становища, он продолжал обдумывать планы и ждал.       Дорога из земель дунху опасна, мало ли что могло случиться с его возлюбленной. Ещё в голову лезли мерзкие мысли о том, как Наран тащит его яньчжи к себе в постель. Хотя Наран ровесник отца Модэ, по слухам, он славился своей мужской силой.       На третью ночь после Совета стоящего у юрты Модэ окликнул женский голос, предлагавший повелителю выпить айрана. Досадливо оглянувшись, Модэ хотел отослать глупую служанку, но увидел, как та дерзко смотрит на него и улыбается. О, эту улыбку он узнал бы из тысячи! В свете костра не разобрать цвета глаз, но грация движений девушки, склонившейся перед ним, тоже была знакома.       Едва сдерживаясь, он велел грудастой служанке пройти в юрту, чуть помедлил и удалился к себе. Боковым зрением удалось заметить понимающие ухмылки стражников.       В юрте чаша с айраном стояла на низком столике, а пухлогубая девушка прихорашивалась, поправляя скромное бурое платье. Она обернулась и приветствовала шаньюя капризным:       — Ты не рад меня видеть, повелитель?       В три шага Модэ преодолел расстояние между ними, схватил свою лису и закружил её по юрте, приговаривая:       — Я счастлив!       Он теснее прижал её к себе, чтобы Шенне сама ощутила, насколько он рад. Поставив возлюбленную на ковёр, он спросил:       — Ты устала? Хочешь, прикажу принести еды?       — Не надо. Этот голод я утолила и сейчас хочу только тебя.       После долгого поцелуя они упали на ковёр, так и не добравшись до постели. Поношенное бурое платье порвали прямо на хозяйке. Та в долгу не осталась — на груди, плечах, шее, руках Модэ остались следы укусов, а на спине длинные царапины от ногтей возлюбленной.       Отдыхая, они по очереди пили айран из чаши, а потом растянулись на постели. Лиса пила жадно, как ребёнок, и Модэ нежно стёр пальцем белые капли в уголках её рта и на подбородке. Та блаженно жмурилась.       Шенне рассказала о путешествии с дунху, как посольство кратчайшим путём добиралось до ставки Нарана, и о том, сколько в ней воинов. Закончив, она спросила:       — Ну что, я хорошая лазутчица?       — Лучшая на свете! — эти слова Модэ подкрепил поцелуем, хотя донесение лисы подтверждало то, что он уже знал.       Помедлив, он всё же задал лисе мучивший его вопрос:       — Наран затащил тебя в постель?       — Потащил он не меня, а Сарнай. Я покинула её в его юрте и ушла так, что меня никто не заметил.       Модэ с облегчением вздохнул, а Шенне поддразнила его:       — Так ты ревновал меня к Нарану? Глупенький, старики меня не прельщают: от них козлом воняет. Я с радостью посмотрю на труп Нарана, когда ты его убьёшь.       — Разумеется, убью. Могу подарить тебе его голову.       — Голова мне ни к чему. А вот за разодранное платье ты мне должен десяток новых.       — Да хоть сотню, любовь моя.       — Нет, сотню не надо. Я сейчас в теле обычной служанки, пока не подыщу себе другое. Незнакомую рабыню твоя стража не подпустила бы близко. Ты же можешь взять в наложницы эту девку?       Оглядев пышнобёдрую девицу, Модэ сжал и взвесил в руке её правую грудь, напустил на себя высокомерный вид и сказал:       — Я предпочёл бы тебя в настоящем теле, но раз ты так решила, то пусть будет эта замарашка.       — Замарашка?! — сердито сдвинула брови Шенне и пообещала:       — Сейчас ты у меня за такие слова пощады попросишь!       Она приподнялась, изогнулась, вобрала в рот его сосок, обласкала второй, проложила языком влажную дорожку от груди по животу вниз и захватила самую чувствительную часть его тела в возбуждающий плен. Прошло совсем немного времени, и Модэ в самом деле запросил Шенне прекратить сладостную пытку, пока он не излился напрасно. Лиса прервалась и позволила ему отомстить ей примерно тем же способом, а потом они вновь сплелись на постели, напоминая невиданного зверя с двумя головами, разгоряченного, остро пахнущего потом и семенем.       Утром шаньюй накинул на плечи Шенне соболью шубу, вывел её из юрты и поручил слугам устроить его новую наложницу наилучшим образом. По ночам Модэ предавался утехам с Шенне, а днём с удвоенными силами занимался подготовкой к походу.       Наконец войско выступило на восток. По дороге к нему присоединялись предводители родов. Свою новую наложницу Модэ взял с собой, приставив к ней женщин, владеющих оружием. Шенне говорила, что ей интересно увидеть войну своими глазами.

***

      Войско хунну ураганом прошлось по землям врагов. Позже сказители стали петь о том, что степь почернела, когда воины хунну двинулись в поход. Наран готовился к войне, но не ожидал, что противники нагрянут так быстро. Вождь дунху так и не дождался нескольких больших отрядов, на которые рассчитывал, потому что хунну сумели перехватить и уничтожить их.       Решающая битва состоялась на равнине к юго-западу от реки Керулен. Желто-зелёная равнина с редкими холмами казалась бескрайней, такой же необъятной, как чаша синего неба над головами. Может быть, птицы смеялись над людьми, вздумавшими делить степи, где всем бы хватило места, но на то они и глупые птицы, а люди знали, за что они дерутся.       Принося жертву Небу перед сражением, Модэ просил даровать хунну победу. Промелькнула мысль о том, что если он потерпит поражение или погибнет, то смерти отца и брата окажутся напрасными жертвами. «Великое Небо, не допусти этого!» — взмолился он мысленно. Там на юге, ждал Ордос, но попасть туда можно, лишь устранив сильных врагов, которые могут ударить в спину.       В начале битвы противники обстреляли друг друга из луков. Тысячи стрел, со свистом устремившихся к цели, временами почти закрывали небо. Подскочив к неприятелю довольно близко, хунну разворачивали лошадей и мчались назад. Искусные стрелки оборачивались и пускали стрелы даже из такого положения. Так повторялось несколько раз. Боевые кличи и вопли раненых звенели в ушах даже у Модэ, наблюдавшего за битвой с ближайшего холма за спинами своего войска.       Потом в бой вступили воины с копьями и конепосекающими мечами. Авангард хунну врубился в ряды врагов, но получил такой яростный отпор, что воины Модэ дрогнули и уцелевшие обратились в бегство. Смешав свои ряды, разъяренные дунху помчались за отступающими, словно собаки, преследующие удирающих зверей. Спины бегущих такая удобная мишень. Казалось, ещё немного, и конница дунху сметёт противников, втоптав их тела в окровавленную траву.       Вот только хунну стали нелегкой добычей: их отступление оказалось притворным. Услышав рёв труб и увидев условленный сигнал — туг из чёрных конских хвостов, взметнувшийся ввысь над головами стражи шаньюя, всадники хунну развернулись и поскакали на противников. Сшибались, ржали лошади, бряцало оружие, воины кричали и рычали, набрасываясь на врагов. Сам Модэ с воинственным кличем слетел с холма, его воины расступились, и шаньюй со спутниками врубился во вражеские ряды, намереваясь встретиться с Нараном. Модэ и его телохранители в бронзовых шлемах и кожаных панцирях с бронзовыми накладками проходили через дунху, как нож сквозь масло, оставляя за собой трупы.       Наран увидел чёрно-белый с красным бунчук Модэ, взревел, как бык, и помчался навстречу шаньюю. Они сошлись, схлестнулись в поединке. Неистовый, как дикий кабан, вождь дунху оказался не таким быстрым, как Модэ, и вскоре меч шаньюя нашёл щель в его доспехах. Наран свалился с коня — кровь хлестала из глубокой раны на его шее. Тем временем воины Модэ расправились с охраной вождя дунху.       Отдышавшись, Модэ велел телохранителям отрубить Нарану голову и воздеть её на копье. Окровавленный трофей подняли над головами сражающихся, чтобы дунху знали — их вождь мёртв, удача не на их стороне.       Между тем воины левого и правого крыльев войска хунну обошли противников сбоку и почти окружили. Лязг мечей, рёв тысяч голосов, глухие удары и хруст сливались в дикую, оглушающую мелодию. Лишившись вождя, дунху дрогнули и устремились в единственный оставшийся просвет в кольце врагов. Проход нарочно был оставлен по приказу Модэ: он рассудил, что враги, надеясь спастись, не будут сопротивляться с отчаянием загнанных в угол. Его расчёт оправдался. Торопясь уйти, дунху окончательно смешали ряды и в беспорядке мчались прочь, но беглецов догоняли и убивали.       Уже в синих сумерках Модэ объехал покрытую мёртвыми телами равнину. В голову пришли слова песни: «И Небо нам дало отвагу, дерзость, мощь, и были все хунну — как волки, а враги — как овцы…».       Поклоняясь полной Луне, шаньюй благодарил богов за дарованную победу. Главная битва кончилась, Наран и его сыновья погибли, но война продолжалась: дунху были сильным и многочисленным народом.       В памяти остались воспоминания о тысячах всадников, с боевым кличем несущихся на врага в облаках пыли, о багровых закатах на небе и ручьях пролитой крови на земле, о том, как горели кочевья на востоке, как воины убивали мужчин дунху, ловили и волокли на арканах их женщин, как угоняли стада. На полях сражений и на пепелищах кочевий вволю попировали стервятники с волками.       Уцелевшие дунху обязались платить дань победителям, и лишь немногие из них бежали ещё дальше на восток. Их не стали преследовать. Враги были разгромлены, а хунну вернули себе горный хребет Иньшань. В их руки попала богатая добыча: ею остались довольны все, и простые воины, и знать. Даже родичи казнённых князей притихли, не высказывали недовольство, потому что воины оценили дерзость, отвагу и ум своего молодого шаньюя. После победы над дунху войско готово было идти за ним куда угодно.

***

      Главой рода Лань стал Арвай, пятнадцатилетний сын казненного Данзана, а опекали его трое дядей, младших братьев отца. Перед походом Модэ вызвал к себе Гийюя и сказал ему:       — Братья Данзана могут соперничать между собой, но они едины в ненависти ко мне. Они и мальчишку Арвая сделают моим врагом, а род Лань мне нужен. Я хочу обойтись без казней. Гийюй, избавь меня от братьев Данзана — ни один из них не должен вернуться с этой войны. Ты понял меня?       — Да, мой повелитель, — Гийюй склонил голову и вышел из белой юрты в смятении.       Вечерняя прохлада помогла прояснить мысли. Шаньюй приказал ему стать убийцей. Неважно, что братья Данзана умрут от рук других, главным преступником будет он, Гийюй, тот, кто должен спланировать действия исполнителей. «Впрочем, я и есть убийца», с горечью думал он, вспоминая стрелы, посланные им в Жаргал и Туманя.       Приказ Модэ исполнили: на войне мало кто удивится, если в суматохе боя стрела или брошенный в спину топорик настигнут кого-то, даже если это княжеский родич. Некому стало настраивать юного предводителя рода Лань против шаньюя. Опекать Арвая взялся один из его двоюродных дядей, которому Гийюй от лица Модэ тайно передал кошель с золотом и обещал благосклонность шаньюя. Дядюшка честно отрабатывал полученное, и постепенно Арвай перестал смотреть на шаньюя волчонком.       В Совете князей Модэ пресёк речь одного из князей, недобрым словом помянувшего покойного предводителя рода Лань, и сказал, что свою ошибку Данзан искупил кровью. Шаньюй дал понять, что не винит Арвая за грехи старших родичей, а род Лань считает одной из опор державы. Выслушав это, сверкавший глазами юный глава рода Лань убрал руку с рукояти меча и передумал затевать ссору.       Потом и в Совете и перед воинами шаньюй хвалил Арвая за храбрость, и благодарный юноша выказывал ему свою преданность. Когда Гийюй видел задорную улыбку на щекастом лице Арвая с юношеским пухом над верхней губой, он думал, что его родичи умерли не зря: теперь мальчишку не вовлекут в заговор. Маленькое, но утешение, хотя спланированные Гийюем тайные убийства останутся грязным делом, за которые ему придётся держать ответ перед богами и предками после смерти.       После захвата ставки вождя дунху выяснилось, что Сарнай не дожила до освобождения — сошла с ума и её убили. Когда Гийюй передал это известие Модэ, тот выслушал совершенно равнодушно. О несчастной Сарнай не вспоминали даже её родичи, а Модэ быстро утешился с красивой пленницей дунху, Сувдой, дочерью Нарана.       Недолго побывшую наложницей бойкую пухлогубую служанку однажды утром нашли в постели мёртвой, а её место заняла луноликая Сувда. Когда Гийюй услышал её смех, его пробрало холодком — девица смеялась точь-в-точь как умершая яньчжи. Смех Сарнай ему довелось слышать в ночь перед тем, как её отослали к дунху. Гийюй стал приглядываться к наложнице и заметил, что глаза у неё необычного цвета, отливают зеленью. Даже походка Сувды казалась знакомой: с такой же хищной грацией двигалась покойная Сарнай после свадьбы с Модэ. Шаньюй казался увлечённым новой наложницей не меньше, чем когда-то своей мачехой.       Гийюй ругал себя за то, что в голову лезет всякая чушь, а потом ему стало не до того. В ночной стычке кинжал врага располосовал ему левую щеку, чудом не лишив глаза. Когда рана зажила, остался шрам, из-за которого улыбка Гийюя стала казаться кривой. Вообще ему и Модэ везло на этой войне, они отделались лёгкими ранениями.

***

      Когда войско хунну вернулось с добычей на родину, их встречали как героев. Радость встречи омрачалась известиями о том, что западные соседи, юэчжи, воспользовались отсутствием шаньюя и вволю пограбили западные хуннские кочевья. Такое коварство нельзя было оставлять безнаказанным, и Модэ начал войну с юэчжами.       Стремительный бросок войска на запад увенчался успехом, и вновь хунну делили богатую добычу. Но эта война затянулась: многочисленные, упорные и злые юэчжи терпели поражения, но не сдавались, отступая на запад. Преследуя юэчжей, хунну доходили даже до предгорий Тянь-Шаня и Памира. Разбить юэчжей полностью не удавалось, но, измотанные войной, они уже не могли внезапно ударить в спину хунну. Настало время для войны с Китаем.       К этому времени там бесславно пал дом Цинь. Властолюбивый евнух Чжао Гао недолго руководил безвольным императором Ху Хаем Эрши хуанди. Через два года после смерти Туманя восстания сотрясали империю, и Чжао Гао испугался, что император спросит с него за поражения. Коварный евнух организовал дворцовый переворот и вынудил Ху Хая покончить с собой.       Затем Чжао Гао возвёл на престол императорского племянника и просчитался: новый правитель Цзыин боялся евнуха и убил его, но сам не продержался на троне и пятидесяти дней. Мятежники захватили столицу и казнили императора, вырезав весь род Цинь. Огромная империя распалась на восемнадцать царств, и их правители враждовали друг с другом.       Хунну знали о смуте на юге, и шаньюй счёл, что само Небо благоволит ему. Спустя четыре года после смерти Туманя Модэ пошёл войной на юг. Он покорил кочевавшие в Ордосе племена лэуфань и баянь и уничтожил немногочисленные китайские гарнизоны. Хунну не остановила даже Долгая стена — они вернулись на родину.       На плато Ордоса расположились степи, приречные зелёные луга, даже пустыня и горы а с севера его огибала гигантская излучина реки Хуанхэ, называемая Петлей. Хунну расселились в своих прежних угодьях. Места хватило всем, ведь часть народа осталась на севере.       После возвращения в Ордос авторитет шаньюя сделался непререкаемым. Забылись порочащие Модэ слухи. Ему простили даже убийство отца, потому что эта великая жертва, очевидно, стала угодной богам, раз уж они раз за разом даровали хунну победы в сражениях.       Модэ помнил, как осматривал бескрайние равнины с вершины холма, полный восторга, как хотелось кричать, выплеснуть радость в торжествующем кличе, но он сдерживал себя, в отличие от некоторых воинов своей свиты. Он подмечал слёзы на глазах даже закалённых бойцов, которые благодарили богов и предков за то, что им довелось дожить до возвращения.       Закончив улаживать дела по обустройству своих владений, Модэ отправился в долину, где когда-то стояла юрта его матери. Его сопровождала любимая лиса, избравшая для себя тело его яньчжи Алтынай, дочери Данзана. Алтынай очень походила на свою покойную тётку, а гибкость и изящество юности делали её ещё прекраснее.       Достигнув долины, окруженной невысокими холмами, Модэ отослал охранников на расстояние перестрела, и те рассредоточились по кругу, наблюдая за местностью. В безоблачном небе парили степные коршуны. Пекло летнее солнце, в его лучах ярко блестела золотая вышивка на маково-алом, отороченном соболем шёлковом платье и высоком головном уборе яньчжи, покачивались длинные янтарные серьги в её ушах, когда Шенне следовала за возлюбленным. Шаньюй показал лисе ручей, на берегу которого он когда-то играл с немногочисленными сверстниками.       — У меня был ручной белый ягненок. Он осиротел, и моя мать выкормила его из рожка. По моей просьбе ягненку позволялось спать в юрте. Днём мы с ним бегали наперегонки. Я тоже был ещё несмышленышем. Потом ягненок вырос и его отправили в отару, а мне подарили щенка волкодава.       Махнув рукой в сторону лесистого горного хребта вдали, Модэ добавил:       — Когда мы откочевали к тем горам, я уже подрос и мечтал убить на охоте леопарда. Мать твердила мне, что я должен учиться владеть оружием и хорошо есть, чтобы побыстрее вырасти. «Ты мой защитник», — говорила она мне. А потом она заболела. Меня не пускали к ней, но я прошмыгнул в юрту и увидел её, скорчившуюся на постели, стонущую, всю в слезах. Я приник к ней и заплакал. Она открыла глаза, провела рукой по моей щеке и потребовала увести меня, чтобы я не видел её такой слабой. Служанки унесли меня. Из юрты слышались крики матери, когда боль стала совсем невыносимой. Ночью она умерла.       Лиса стояла рядом. На глазах у стражи они не могли прикоснуться друг к другу, но Модэ видел в её глазах сочувствие. Она его понимала. Всё-таки Шенне придвинулась к нему и тихо сказала:       — Ты отомстил за мать.       — Жаль, что Басана можно было убить только один раз.       — Ты стал защитником для своего народа.       — И проклятием для отца. Хочется думать, что мать отравили не с его согласия.       — Любимый, ты никогда этого не узнаешь.       — Да, свидетелей тех дней становится всё меньше.       Незадолго до этой беседы в родной земле упокоился старый князь Пуну, перед смертью благодаривший Небо за величайшую милость — лечь в могилу рядом с предками. Его преданная жена Солонго пережила его лишь на несколько месяцев: говорили, что её убила тоска по мужу.

***

      Уже в Ордосе Чечек родила Модэ здорового, крепкого сына. Шаньюй не забыл данного другу обещания, и мальчика назвали Гийюем. К огорчению Модэ, все беременности яньчжи Алтынай заканчивались выкидышами.       У Гийюя старшего подрастала дочь Жаргал от наложницы динлинки. Он женился, по обычаю взяв в жёны вдову старшего брата Октая, погибшего в походе на дунху, и стал отцом трём маленьким племянникам. Позже жена родила ему двоих сыновей.       Занятый делами и семьёй, Гийюй, тем не менее, видел, что его милая сестра Чечек несчастлива в браке. Однажды Чечек призналась ему, что могла бы полюбить мужа, если бы тот это позволил. Она с горечью сказала:       — Модэ уважает меня как мать своих детей, ценит как хозяйку своих владений, но и только. Я надеялась, что мы с ним проживём жизнь, как наши дядя с тётей, в любви и согласии, поддерживая друг друга. Эта мечта рассыпалась в прах. Моя любовь не нужна моему мужу.       Гийюй всем сердцем сочувствовал сестре, но облегчить её участь не мог. Никого нельзя заставить любить, тем более шаньюя.       Наложница Сувда умерла незадолго до того, как Модэ взял в жёны ещё одну девушку из рода Лань, сестру Арвая. Прекрасную Алтынай стали именовать яньчжи. Шаньюй называл её любимой женой, баловал, осыпал подарками, проводил с ней больше времени, чем с Чечек.       Порой Модэ брал в наложницы хорошеньких юных пленниц, которые потом умирали по необъяснимым причинам, иногда прямо в юрте шаньюя. О таком старались не болтать. Ходили слухи о том, что и служанки у Алтынай меняются очень часто: девушки просто не просыпались поутру, умирали во сне.       Когда Гийюй сталкивался с новой яньчжи, он удивлялся её сходству с покойной Сарнай: красавица Алтынай столь же грациозно двигалась и звонко смеялась. От звуков этого смеха у Гийюя по спине пробегал холодок. Однажды он взглянул в глаза Алтынай и обнаружил, что они блестят, как зелёные самоцветы, холодные, словно глаза змеи.       Он стал собирать сведения о смертях в окружении яньчжи и выяснил, что за год уходят к предкам больше десятка юных рабынь из её свиты. Гийюй не знал, что и подумать. Винить Алтынай он не мог, но блеск её глаз казался ему зловещим.