Стрелы степных владык

      Когда шаньюй возвратился с охоты, ему доложили, что принцесса заболела и не поднимается с ложа. Он поспешил в её жилище. Бледная и осунувшаяся Лю Ян действительно лежала в постели. Выгнав из юрты служанок, Модэ с тревогой спросил:       — Что с тобой?       И Шенне рассказала ему, что ночью она отлучалась погулять на свободе, а её подстрелили. Когда лиса вернулась, то обнаружила, что Лю Ян исчезла вместе с одной из служанок.       — Эта мерзавка помогла принцессе бежать, — сказала Шенне. — Мне пришлось принять облик Лю Ян, так что люди ничего не заметили.       Модэ забросал её вопросами про ранение, о том, кто в неё стрелял. Лиса показала шаньюю розовый рубец на боку, ответила что рана её затянулась, но осталась слабость. Кто в неё стрелял, она не знала — быстро убежала с того места.       Шаньюй заметил:       — Я отправлю за девицами погоню. Служанка ограбила тебя? Почему она вообще взялась помогать Лю Ян?       — Наверное, принцесса подкупила её — исчезли самые ценные украшения.       — Когда их найдут, можно будет сказать, что они обе твои беглые рабыни. Не беспокойся, эти девки не уйдут далеко.       — А вдруг они всё-таки убегут?       — Сомневаюсь. Даже если изнеженная Лю Ян доберётся до ханьцев и начнет рассказывать, что она принцесса, ей не поверят, примут за самозванку.       — Если она явится во дворец, её перехватит Лю Цзин и убьёт. Я попрошу его об этом, он не откажет, — сказала Шенне, отводя глаза.       Присев рядом с Шенне на постель, Модэ взял её руку и мягко произнёс:       — Не беспокойся, беглянок поймают. Выздоравливай, милая. Мне бы хотелось, что бы ты не бродила больше одна в ночи. Прислать тебе лекарей?       — Не надо, — через силу улыбнулась Шенне. — Мне нужен только покой.

***

      Шаньюй ушёл, и лиса с облегчением вздохнула. Ей пришлось солгать Модэ: не хотелось рассказывать ему о том, что она попыталась сама убить Гийюя, а тот ранил её. Шенне хотела быть уверенной в том, что раздражавший её человек мёртв, поэтому послала Суру следить за ним и его охранниками. Юная лиса видела, как Гийюя отбили какие-то люди, которых она не знала, и, вернувшись, сообщила об этом госпоже.       Та догадалась о том, что освободили Гийюя его бывшие подчинённые, но с ними можно разобраться позже. Пустившись вдогонку за беглецом, Шенне рассчитывала поиграть с ним и прикончить, а тот оказался на удивление крепок, не поддался чарам. Вспомнив вспыхнувшую в боку резкую боль, помутившую сознание, лиса скрипнула зубами. О, если бы Гийюй подошёл к ней, чтобы добить — тогда она высосала бы жизнь из него и восполнила бы силы быстрее.       Зря она раньше свысока относилась к подлецу Гийюю, но что толку сожалеть об этом теперь. Он сейчас скачет на юг вместе с Лю Ян и Суру. Когда Шенне мысленно связалась с Суру и потребовала объяснений, то нахальная младшая лиса так и заявила: «Этот красавчик сейчас с нами». Мерзавка только посмеялась над угрозами Шенне, сказав, что найдет себе наставника на юге. Ничего, лисий век долог, и когда-нибудь они с Суру встретятся, а уж тогда ей можно будет укоротить хвост. Шенне довольно усмехнулась, представив, как она одолеет младшую лису в поединке и от души надает ей оплеух.       Пуститься за ними в погоню Шенне сейчас не могла от слабости. Набрасываться на служанок, чтобы выпить их жизнь, и рисковать выдать себя тоже пока нельзя, так что оставалось только лежать и ждать. Вспомнилось неприятное объяснение с Лю Цзином по поводу подмены принцессы.       Когда Шенне мысленно связалась со старым наставником и с негодованием высказала ему всё, что думает о таком низком обмане, тот посмеялся над ней:       — Драгоценная моя, ты и твой мускулистый степняк хотели дочь императора и получили её. Гао-цзу по всем правилам удочерил девчушку и дал ей подобающее приданое. Свою родную дочь он уже выдал замуж за приближённого. Какая тебе разница, какое тело занимать? К тому же Ласточка происходит из аристократической семьи, а предки родной дочери императора веками возились в грязи на рисовых полях — её руки совсем не такие изящные, как у девицы из рода Мэн. Можно сказать, что я оказал тебе услугу, подарил более породистое тело. Только учти, что мой повелитель будет весьма недоволен, если его дочь, пусть и приемная, внезапно скончается — твой варвар замучается оправдываться.       Шенне скривилась от досады: действительно, Модэ ни к чему слава человека, уморившего принцессу, и теперь лисе придётся лет десять играть роль дочери императора. Лю Цзин продолжал заботливо-отеческим тоном:       — Не печалься, дорогая. Я уверен в том, что когда ты рассмотришь получше приданое принцессы, ты и думать забудешь о происхождении Лю Ян. Занимайся тряпками и украшениями, Шенне. Ублажай в постели своего степного жеребца и больше не суй свой очаровательный носик в дела мужчин.       Задохнувшись от негодования, Шенне выругалась и оборвала мысленную связь — в голове эхом прозвучал злой смешок старого лиса. Ну и дрянь же он!       Припомнив эту беседу, Шенне подумала, что не стоит сообщать наставнику о побеге принцессы вместе с Гийюем: Лю Цзин обязательно воспользуется этим поводом, чтобы опять поиздеваться. От горькой обиды на глаза навернулись слезы, и Шенне тихо всплакнула. Её бил озноб, а рана в боку, хоть и закрылась, но отчаянно ныла.       Служанки принесли ей тёплого молока и горячую куриную похлебку. Поев, лиса уснула и проснулась, когда в её постели оказался нагой шаньюй. Мысленно застонав, Шенне тихо произнесла:       — Модэ, сейчас мне нехорошо. Оставь меня, прошу. Мы можем заняться любовью чуть позже.       — Мне ничего от тебя не надо. Я просто полежу рядом, ладно? — с этими словами шаньюй придвинулся ближе.       Он укрыл их обоих шелковым одеялом. Его рука легла на лоб Шенне, стала гладить волосы. Шаньюй не пытался перейти к любовным играм, и постепенно нежные прикосновения расслабили лису, а тепло сильного тела согрело. Она положила голову на плечо Модэ, слушая ровный стук его сердца. Хорошо лежать рядом вот так, ни о чём не думая, впитывая знакомый запах и силу близкого человека. Так приятно было ощущать себя нужной, дорогой даже сейчас, когда она мало на что годится.       Внезапно Шенне открыла глаза. Её осенило — сила, эти видимые колдовским зрением золотые струйки, они вытекают из тела шаньюя и впитываются в её собственное. Лиса посмотрела в глаза Модэ, увидела в них беспокойство и любовь, и поняла — он бессознательно пытался помочь ей, согреть и поделиться своей жизненной энергией, добровольно дарил ей то, что Шенне привыкла вырывать из чужих тел.       Когда они с Модэ занимались любовью, то делились друг с другом силой, и это был равноценный обмен. Сейчас же шаньюй отдавал, не беря ничего себе. Эти солнечно-золотые струйки питали горящий под кожей Шенне огонь, их прикосновения ласкали, как руки полузабытой матери. Лиса и не подозревала, что человек способен на такое самопожертвование.       Растроганно всхлипнув, Шенне прошептала в ухо Модэ:       — Солнце моё!       И услышала в ответ:       — Луна моя!       Лиса закрыла глаза и уплыла в блаженный сон, дарующий исцеление.

***

      Выздоровев, Шенне поняла, что о мести Суру и Гийюю придётся забыть. Сейчас она вынуждена жить в облике принцессы, и не может надолго отлучаться, ведь у неё нет другого тела, чтобы оставить его в юрте спящим. Чтобы не поссорить шаньюя с империей, лисе придётся изображать дочь императора, пока её так называемый отец не умрёт.       Хотя она и обещала Модэ связаться с Лю Цзином, но обратиться за помощью к лису-наставнику тоже нельзя: он не станет помогать ученице, на которую затаил злобу. Шенне опять солгала шаньюю, сказала ему, что Лю Цзину ничего неизвестно о беглянках.       Гийюй исчез вместе с людьми, которым было поручено его убить. Чечек горевала о брате, веря, что тот уехал с поручением, как сказал ей муж, а лиса молчала, не желая признаваться Модэ, что видела Гийюя живым, и, возможно, возбудить ревность любимого.       Она знала, что глава рода Сюйбу говорил с шаньюем о судьбе своего родича. Модэ тогда сказал князю Увэю, что Гийюй провинился, попытался присвоить один из даров императора, и умерщвлён тайно, чтобы не позорить род Сюйбу. Обескураженный Увэй просил прощения за недостойного родственника и благодарил повелителя за то, что он не гневается на весь род. Несомненно, Увэй передал услышанное и Чечек, потому что после беседы с ним она два дня просидела у себя в юрте. Подкупленная служанка сообщила, что лицо Чечек покраснело от плача, а когда сестра Гийюя вышла к людям, то выглядела осунувшейся. Но мужу она ничего не сказала, конечно, ей тоже было стыдно за брата. Для своих родных Гийюй умер, они старались не упоминать его имени.       Первое время Шенне изнывала от неутолённой жажды мести и утешала себя тем, что Гийюю и его спутнице в империи живётся несладко: им приходится зарабатывать себе на жизнь трудом, ведь денег от продажи украшений надолго не хватит. Представив себе оборванного Гийюя, гнущего спину на рисовом поле по колено в грязи, или таскающего тяжелые мешки, лиса развеселилась и решила, что такая участь для хунна хуже смерти, так что пусть он живёт и мучается. Наверняка девчонка Мэн Ян не выдержит тягот жизни бедняков и сбежит, станет чьей-нибудь наложницей. Так пусть эта парочка помрёт без её, Шенне, помощи. С негодницей Суру они ещё успеют встретиться, хотя бы и через сто лет.       Отбросив мысли о мести, Шенне посвятила себя удовольствиям жизни в облике новой яньчжи. Нашлись люди, недовольные тем, что шаньюй возвысил до звания любимой главной супруги иноземку, а не женщину из родов Сюйбу или Лань. Правда, роптавшие быстро замолкли, когда однажды на пиру шаньюй в беседе с князьями сказал, что жена из рода Сюйбу у него уже есть, а оказывать почести дочери императора полезно, чтобы не ссориться с её отцом. Постепенно люди привыкли и даже умилялись тому, как быстро южанка Лю Ян освоила язык хунну и стала соблюдать их обычаи.

***

      Когда лиса полностью оправилась от раны, они с Модэ вновь пылко любили друг друга, и однажды разомлевшая от удовольствия Шенне пообещала любимому подарить ему сына.       — В этом теле никакой призрак мне не страшен, — сказала она. — Только знай, любимый, что у нас может быть только один ребенок. Второго я родить не смогу.       Она не лукавила. Как всякая хули-цзин, Шенне мечтала о том, как прожив тысячу лет, накопит достаточно энергии ци, чтобы преобразиться в Небесную лису. Дитя отнимет у неё очень много силы, отбросив далеко назад на пути перевоплощения в небожительницу, но ради возлюбленного можно пойти на такую жертву.       Глаза шаньюя радостно заблестели, и он поцеловал Шенне.       — Ты несказанно меня порадуешь, — и пошутил. — Теперь ты меня из своей юрты и плетью не выгонишь, пока я не уверюсь, что ты зачала.       — Да ты не выдержишь, — поддразнила его лиса. — Хочешь крепкого сына-батыра, так старайся лучше.       — Меня уговаривать не надо, — ответил Модэ и перешёл от слов к делу.

***

      Пока Шенне готовилась к зачатию и потом носила дитя, она воздерживалась от убийств: это повредило бы ребёнку. Модэ любовался ею, такой умиротворённой его пылкая возлюбленная еще не была. К счастью, призраки не беспокоили яньчжи и его.       Хотя Модэ и ждал сына от любимой, но объявлять его наследником он пока не намеревался. Пусть мальчики подрастут и докажут, кто из них наиболее достоин стать преемником отца.       В следующем после свадьбы с Лю Ян году, в месяц Пятой Луны Модэ вернулся в становище после жертвоприношения на священной горе, и ему сообщили, что несколько часов назад у Лю Ян начались роды. В памяти всплыли кошмарные воспоминания о мучительной смерти Айго, и встревоженный шаньюй почти побежал к юрте яньчжи.       Ему недолго пришлось ждать. Вскоре в юрте раздался тоненький крик младенца, и Модэ ворвался туда. Вокруг постели столпились женщины, что-то делали, и властная старшая повитуха не сразу допустила шаньюя к яньчжи, попросила подождать.       Наконец женщины расступились, и Модэ прошёл к постели. Лю Ян не выглядела измученной, её глаза радостно блестели. Рядом с ней лежал голенький красный ребёнок. Глаза шаньюя устремились на дитя, и яньчжи ликующе сказала:       — Муж мой, у нас дочь. Прелестная, правда?       Хорошо, что у ошеломлённого Модэ уже имелся опыт по обращению с новорожденными — он осторожно взял дитя на руки и улыбнулся, вглядываясь в сморщенное личико заплакавшей дочки.       — Красавица!       — И здоровенькая, — продолжала яньчжи с некоторым беспокойством.       — Она совершенно чудесная! — воскликнул шаньюй, и яньчжи с облегчением вздохнула.       — Благодарю тебя, жена, — продолжал Модэ.       — Дай ей имя, повелитель, — попросила яньчжи.       Имя для сына они выбрали, а на дочку не рассчитывали. Подумав, Модэ сказал:       — Пусть она зовётся Алтынай. Наше золотое сокровище.       — Золотая девочка, — подхватила яньчжи с сияющей улыбкой.       Повитуха взяла младенца из рук шаньюя и поднесла матери, а Модэ, несколько оглушённый радостью от того, что всё закончилось благополучно, вышел из юрты. Он радовался прежде всего тому, что с Шенне всё в порядке, а ребенок жив и здоров. Потом он признался лисе, что имя для дочери он выбрал, потому что так звалась сама Шенне, когда сопровождала его в походе на империю. Позднее пришла мысль, что всё-таки хорошо, что у яньчжи дочка, и между сыновьями жен не возникнет соперничество.       Его старший сын Гийюй рос именно таким, каким Модэ хотел видеть своего преемника, умным, сильным, храбрым, и теперь ему ничто не угрожает — в семье шаньюя сохранится мир. Младшему сыну Пуну Модэ с детства внушал, что тот должен стать другом и помощником брата, хотя в остальном не выказывал явного предпочтения наследнику.       Всеми силами он давал сыновьям понять, что любит обоих одинаково, учил владеть оружием, разбираться во всём, что надлежит знать воинам — владыкам степей и будущим правителям, а приходя к их матери, после ужина рассказывал детям сказки, которые сам слышал от матери и няньки.       Воспоминания об отце и брате беспокоили Модэ, но он постарался загнать их на самое дно памяти. Он не станет повторять ошибок Туманя, и вырастит детей так, чтобы те никогда не терзались сомнениями, виня себя в том, что недостойны родительской любви, и не подозревали отца в предательстве. В своё время эти сомнения отравили жизнь Модэ. Его сыновья не изведают этой боли, и не будут одиноки, ведь у них есть родители, сестры, друзья.       Старшие дочери шаньюя выросли, и их выдали замуж за княжеских наследников. В положенное время Модэ стал дедом. Чечек радовалась внукам, ездила в гости к дочерям, а возвращаясь в ставку, баловала маленькую Алтынай. Милую «золотую» девочку полюбили все члены семьи.       Поскольку у Лю Ян не было сыновей, Чечек относилась к ней с приязнью, и яньчжи платила ей взаимным уважением. Их обожаемый муж, правитель огромной степной державы, заслуживал мира и покоя в семье.

***

      После рождения дочери Шенне просто лучилась счастьем. Она по-прежнему избегала убивать, чтобы не повредить дочке, которую выкормила сама. Со временем лиса научилась находить удовольствие в таком самоограничении и наслаждалась тем, что давал ей Модэ.       К счастью, со своими врагами шаньюй разбирался сам. Все ещё длилась война с юэчжами, а империя соблюдала мирный договор. Император и его супруга прислали Модэ поздравления с рождением дочери и подарки для малышки. Пока Гао-цзу был жив, шаньюй ежегодно слал ему известия о здоровье Лю Ян и маленькой Алтынай.       О Гийюе лиса и не вспоминала, решив, что ей проще считать врага мёртвым. Он и его девчонка недостойны её внимания, у Шенне достаточно других хлопот. Дочь росла, её детство скоро закончится, и надо успеть насладиться каждым мгновением этого счастливого времени.

***

      Оставаться в провинции Шаньси Гийюй и Мэн Ян не захотели. Здесь было неспокойно: мятежный Хань Синь со своими людьми то и дело приходил сюда грабить пограничные земли, а за ним безуспешно гонялись воины императора, подчинявшиеся полководцу Фань Куаю. Даже старший брат императора, которого тот посадил править в области Дай, вскоре не выдержал и сбежал в столицу.       Гийюй размышлял, как жить дальше. Участь земледельца его совершенно не привлекала, да и не приняли бы в здешних селениях подозрительного чужака, смахивающего на хунна. Даже если найти в горах укромное место, построить там полуземлянку, разводить скот и охотиться, то рано или поздно на их жилище наткнутся если не мятежники, то имперские войска — и те и другие прикончат Гийюя, поглумятся над Мэн Ян, а потом убьют её или продадут в рабство.       Ласточка поддержала его, сказав:       — В доме Бо, где я воспитывалась до четырнадцати лет, были служанки родом из деревни. Судя по их рассказам, сельские жители настороженно относятся к чужакам. Для них даже наши дети не смогли бы стать полностью своими.       — Что ты предлагаешь? — спросил Гийюй.       — Нельзя отличить одного муравья от другого в муравейнике: их там слишком много.       Гийюй поцеловал её со словами:       — Ты совершенно права, моя умница. Едем в столицу?       Мэн Ян согласно кивнула и улыбнулась.       В первом же городке они приобрели для себя скромную ханьскую одежду, какую могли бы носить небогатый торговец и его жена. Не желая привлекать к себе внимания, беглецы осторожно расходовали своё серебро. По дороге у них случилась стычка с тремя разбойниками, но те, недавние крестьяне, не смогли одолеть опытного бойца — Гийюй отбился, и они с Ласточкой ускакали, потеряв только одну заводную лошадь.       Не особенно торопясь, они добрались до столицы. В дороге Гийюй и Мэн Ян выдавали себя за супругов. Ласточка придумала для Гийюя новое имя — Юн, Храбрый, а Гийюй дал ей имя Юи — Луна. Родовое имя Ласточка оставила прежнее, потому что такое встречалось и среди крестьян. Гийюй стал называть себя Ли Юном. В столице он рассчитывал отыскать старого Ли Сяня, и, может быть, первое время пожить у него, выдавая себя за его родственника.       Гийюй и Ласточка нашли дом Ли Сяня, но радости у них поубавилось, когда они увидели старика — тот ослеп, исхудал и ослаб. За ним присматривали слуги, супружеская пара свободных бедняков, и они явно злоупотребляли беспомощностью старого хозяина дома. Они даже не хотели пускать в дом нежданных гостей, но не смогли справиться с рассерженным хунном.       Жалкий, со слезящимися невидящими глазами, в грязной одежде Ли Сянь узнал голос Гийюя, но не сразу поверил ему, попросил позволения потрогать его лицо, нащупал шрам и обрадовался. Старик рассказал, как постепенно угасло его зрение, и он больше не мог зарабатывать обучением детей, не смог выходить из дома. Гийюй огляделся — Ли Сяня переселили в крошечную запущенную комнатушку. Пройдясь по дому, он понял, что в хозяйских покоях обосновались слуги. Вдобавок Ли Сянь признался, что его скудно кормили и не заботились о нём.       Увидев такое вопиющее положение дел, Гийюй вспылил, избил наглого слугу и выставил его с женой за ворота. Ласточка приготовила еду, накормила старика, вместе с мужем вымыла и переодела его.       Когда после обеда они втроём сидели в наспех прибранной большой комнате, Гийюй рассказал старику, что повздорил с шаньюем, а ещё влюбился в девушку южанку и теперь желает жить среди её народа, попросил совета, как ему быть. Подумав, Ли Сянь предложил Гийюю поселиться в его доме, сказав:       — Я так и не смог найти своих родственников. Они могли погибнуть или бежать отсюда, когда столицу взяли войска нынешнего императора. У меня нет наследников, поэтому слуги были так бесцеремонны. Они рассчитывали, что после моей смерти дом достанется им. Я буду рад, если ты, господин и твоя достопочтенная супруга, соизволите поселиться в этом скромном жилище и скрасить моё одиночество.       «Хорошо ещё, что у мерзавцев не хватило духу прикончить старика», — подумал Гийюй.       Ли Сянь продолжал:       — Здесь ты не сможешь пользоваться своим хуннским именем, господин. Почему бы тебе не взять мое родовое прозвание?       — Позволишь ли ты мне называться Ли Юном? Людям можно сказать, что я твой сын от женщины из хунну, и приехал сюда из Шаньси.       — Я сочту за честь иметь такого сына, благородный господин. Соседи поверят, ведь я говорил им, что много лет прожил в той провинции. И я очень рад тому, что у тебя такая добрая и кроткая жена. Будь моей дочерью, госпожа Мэн Юи, — сказал старик и улыбнулся.       С помощью новой служанки Ласточка привела в порядок жилище и погрузилась в ведение домашнего хозяйства. Первое время вся семья Ли жила на деньги от продажи украшений Мэн Ян. Пообвыкнув в столице, Гийюй решил заняться торговлей лошадьми, ведь он знал в них толк. Он закупал лошадей в Шаньси и перепродавал их в южных провинциях.       Дом Ли Сяня находился в ремесленном квартале, и Гийюй с Ласточкой избегали бывать в аристократических районах города и близ дворца, там, где можно было повстречать знакомых, того же Лю Цзина.       — Если нас узнают, то могут убить, — сказал Гийюй жене. — Тебя — чтобы не выплыла история о подмене, а у меня попробуют выпытать секреты шаньюя.       Ласточка заметила:       — Теперь жизнь во дворце кажется мне сказкой. Оказывается, это была страшная сказка. Так на поверхности реки могут цвести дивные лотосы, а под водой плавать хищные рыбы или даже драконы.       В следующем после побега году, ранней весной Ласточка родила сына. Дать ему имя Гийюй попросил Ли Сяня, и тот нарёк младенца Куаном. Старик успел ещё рассказать маленькому Куану немало сказок и умер, когда мальчику исполнилось четыре года. К этому времени у Куана появилось две младших сестренки, Мей и Минчжу.       Император Гао-цзу не пытался воевать с северными соседями, хотя ему немало хлопот доставлял неистовый Хань Синь, то и дело вторгавшийся в пограничные районы с территории хунну. Через два года после бегства Гийюя Хань Синя всё-таки пленили и отрубили ему голову, с тех пор в провинции Шаньси стало поспокойней.       За это время к Ли Сяню лишь однажды приезжал Унур с двумя спутниками. Увидев в доме Гийюя, они, конечно, удивились. Ласточка им не показывалась, сидела в женских покоях, предоставив заботиться о гостях служанке. Унур пересказал изгнаннику новости с родины и получил от него необходимые сведения о положении в столице и империи. Теперь Унур подчинялся другому гудухэу, происходившему из рода шаньюя бывшему помощнику Гийюя, человеку надёжному и опытному.       Старый ослепший Ли Сянь уже не мог быть полезным хуннам, так что Унур хотел передать кошель с серебром Гийюю. Но тот отказался от платы, велев бывшим подчинённым разделить деньги между собой, и взял с них слово молчать о том, что он живёт среди южан.       — Я бежал от гнева шаньюя, но я хунн, — пояснил Гийюй.       Унур ему поверил. Перед отъездом он сказал Гийюю:       — Новый гудухэу интересуется в основном приграничными областями. Не думаю, что он разрешит мне или кому-то другому ещё раз съездить в столицу ханьцев. Но мы можем встретиться в Шаньси, ведь так?       — Так, — кивнул Гийюй.       — Тогда до встречи. Желаю тебе жить до тех пор, пока не побелеют твои чёрные волосы. Двор скотом в городе ты не наполнишь, а вот дом потомством можешь. Желаю тебе преуспеть в этом деле! — Унур хлопнул Гийюя по плечу, улыбнулся и вышел из дома к своим людям.       Проводив сородичей, Гийюй направился к Ласточке. Только в её объятиях утихала его тоска по родине.

***

      Когда Куану было два года, умер император Гао-цзу и на престол вступил его пятнадцатилетний сын Лю Ин, взявший себе тронное имя Хуэй-ди. За этого безвольного юношу правила его властная мать, императрица Люй Чжи. Она жестоко расправилась с другими сыновьями своего мужа и его любимой наложницей Ци И. Услышав о том, каким жутким пыткам подвергла императрица несчастную Ци, Ласточка содрогнулась и ночью сказала Гийюю.       — Бедная Ци была благородна, добра и красива. Благодарю богов за то, что я больше не живу во дворце. Госпожа Люй Чжи оказалась злобным драконом, который прятался под лотосами.       — Чем дальше от правителей, тем спокойнее, — ответил ей Гийюй.       Он подумал о том, что лиса, жившая с шаньюем в облике Лю Ян, вполне способна была повторить преступления жестокой императрицы, если бы боги даровали ей сына. К счастью, люди говорили, что у яньчжи есть только дочь, а своим наследником, восточным чжуки, Модэ назвал старшего сына Чечек.       Несколько раз Гийюй встречал в Шаньси Унура и других своих бывших подчинённых, и они обменивались новостями. После этих встреч тоска по родине вспыхивала у Гийюя с новой силой. Он долгие месяцы вспоминал каждое слово, перебирая известия о родных и знакомых, как самоцветы в шкатулке.       По ночам ему снилась огромная чаша синего неба, опрокинутая над золотистыми просторами степи, и резвый конь под седлом. Хотелось, чтобы этот сон не кончался. В степи дышится легче, чем в огромном городе, и казалось, что ордосские жаворонки пели звонче, чем в Поднебесной.       Со временем Гийюй сколотил небольшое состояние, перестроил дом, в котором мирно жила его семья. В его глазах Ласточка по-прежнему была самой красивой женщиной на свете. Хотя Гийюй тосковал по родине, привольным степям, запаху костров, привычной пище, он понимал, что возвратиться к хунну не может. Своих детей он пытался обучить родному наречию, но те не проявляли особого рвения: им было достаточно языка матери.       В свободное время Ласточка выращивала в саду удивительные цветы, а Гийюй читал книги и обсуждал их с женой. Иногда он сам удивлялся, неужели в его прошлом были битвы и интриги. Хорошо, что его нынешняя спокойная жизнь перемежалась поездками с севера на юг и редкими стычками с разбойниками, пытавшимися ограбить торговцев.       Семейное благополучие Гийюя портило одно обстоятельство: маленький Ли Куан всё больше походил на старшего сына Чечек. Гийюй молчал, не позволяя себе омрачить подозрениями жизнь Ласточки, но постепенно убеждался в том, что память его не подводит — к своим восемнадцати годам юный Куан выглядел как Модэ в том же возрасте. Чеканно-правильные черты его лица лишь слегка смягчались такой же светлой улыбкой, какая была у его матери.       Гийюй любил всех детей, а Куан поистине был сыном, о каком может мечтать каждый отец: смышлёным, смелым и с добрым нравом. Лежа без сна по ночам, Гийюй говорил себе, что ни мальчик, ни его мать ни в чём не виноваты — это Модэ воспользовался телом Ласточки, пока в нём обитала хули-цзин. Постепенно Гийюй возненавидел Модэ, и мысленно проклинал его, желая шаньюю смерти.       Ещё подростком Куан захотел поступить в ученики к соседу ювелиру. Гийюй желал видеть сына своим помощником, но позволил мальчику самому выбрать свой путь. «Это лучше, чем быть воином императора», — думал Гийюй.       Свои первые работы из серебра Куан подарил матери и отцу. Глядя на эти украшения, Гийюй понимал, что юноша талантлив и нашёл своё призвание. Он и Ласточка хвалили сына и гордились им. В восемнадцать лет Куан стал признанным мастером и женился на дочери своего наставника, не имевшего сыновей. Красавицы дочери Гийюя, очень похожие на мать, вышли замуж за порядочных молодых людей из семей торговцев. Родители обеспечили обеих девушек достойным приданым.       Через полгода после свадьбы младшей из дочерей Ласточка заболела, слегла в постель. Спустя два месяца она умерла, и её страдания перед смертью лекари облегчали лишь маковым молоком. Сидя у её постели, Гийюй мысленно вопрошал богов, за что те отбирают у него любимых, сперва Таначах, а сейчас Ласточку.       Перед тем, как уйти, Ласточка очнулась и тихо сказала мужу:       — Знаешь, я ни о чем не жалею. Боги подарили мне тебя, а ты дал мне детей. Я не была бы так счастлива даже во дворце или в юрте шаньюя. Прощай.       Гийюй сжал её исхудавшую, почти невесомую руку и сидел у постели до последнего вздоха жены.

***

      Похоронив Ласточку, Гийюй десять дней не выходил из дома. Потом он собрал родных и объявил, что покидает их, уходит в паломничество к дальнему храму. Всё имущество он оставил девятнадцатилетнему Ли Куану. Родные отговаривали Гийюя, но тот был твёрд. Собрав котомку, он попрощался, покинул город и пешком двинулся на запад.       Два с лишним года Гийюй скитался по империи и сопредельным странам, побывал в разных храмах, жил в монастырях, но нигде не смог получить утешение и избавление от тоски, диким зверем грызущей сердце. Его, выглядевшего как бродячий монах даос, не трогали даже разбойники: ведь у таких странников обычно нечего взять, кроме рубища и деревянной чашки для подаяний.       Однажды Гийюй забрёл в край удивительно высоких гор. Жившие здесь маленькие, очень смуглые люди были бедны и придерживались странных обычаев: у них женщина могла иметь нескольких мужей.       Заснеженные горные пики напоминали наконечники стрел или копий, впивающихся в небо. Их зазубренные острия терзали небеса так, что на закате те плакали кровью. Любуясь теряющимися в облаках неприступными вершинами, Гийюй вспоминал легенды о подземной стране Агартха, располагавшейся под этими горами — там живут посвященные в древние тайны мудрые, достойные люди или благие духи. Говорят, та волшебная страна прекрасна, только попасть туда могут лишь избранные.       Сам он далеко не мудрец, но почему бы не поискать вход в эту страну. Скорее всего Гийюй умрёт в вечных снегах, а замёрзнуть не так уж страшно — можно навсегда остаться в мире снов и духов, откуда ему по ночам являлись утраченные близкие: Ласточка, Таначах, малышка Жаргал, сыновья, родители, братья, дядя Пуну, тётушка Солонго и даже старый Ли Сянь. Все они звали Гийюя к себе, а маленькая Жаргал однажды взяла его за руку и повела за собой к глубокому провалу в земле — домой, как она сказала. Тогда Гийюй проснулся с влажными глазами и долго лежал, обдумывая осенившую его мысль о том, как быстрее попасть к духам.       На рассвете Гийюй помолился Великому Небу, принёс жертву предкам и начал подниматься на одну из самых высоких гор. Он не стал брать с собой ни пищу, ни воду — это лишний груз для человека, идущего на смерть.       Глядя на величественные горы вокруг, Гийюй думал, что они завораживающе прекрасны. На древних, как сама вечность, склонах найдёт свой приют и он, уснув в снежной постели. Им овладел азарт, желание подняться как можно выше к Великому Небу, и Гийюй упорно шёл, карабкался вверх, не обращая внимания на холод и усталость. Сердце его билось всё чаще, появилась одышка, начала кружиться голова, заломило виски. Снежная белизна слепила глаза, они начали слезиться.       Силы покидали Гийюя: его подташнивало, руки, ноги отяжелели, он всё чаще падал. Хотелось пить, и он клал в рот пригоршни чистого снега. От талой воды заныли зубы. Ледяной ветер пронизывал насквозь, норовил скинуть дерзкого человека с крутого склона. Гийюй часто дышал, ему не хватало воздуха. Он и подумать не мог, что восхождение окажется настолько трудным.       У него начало мутиться зрение, и он не сразу поверил глазам, увидев на широком уступе выше по склону человека. Совсем недавно там никого не было, а теперь стоял высокий мужчина, одетый в нарядный, шитый золотом красный кафтан. Странный незнакомец, смуглый, носатый, с вьющимися чёрными волосами походил на торговцев из дальних краев, с берегов Инда. Он стоял, уперев руки в бока, и свысока смотрел на Гийюя, потом обратился к нему на языке империи Хань:       — Слушай, чего тебе здесь надо? Потерял что-то?       Гийюй огрызнулся:       — Не твоё дело. Я тоже могу спросить, что ты здесь делаешь, разодетый, как для пира.       — Я прогуляться вышел. А вот тебе пора отправляться вниз, если хочешь жить. У тебя уже губы посинели. Ещё немного и начнешь кашлять кровью, а потом свалишься и подохнешь. Спускайся в долину, путник.       — Тебе-то какое дело? Хожу где хочу, горы ведь не твои.       — Не мои, — согласился пришелец, усмехнувшись. — Ты что, жить не хочешь? Выходит, даже горные козлы поумнее тебя будут. Ступай вниз, дурак.       — Заткнись! — прокричал Гийюй.       Наглость пришельца вывела его из себя. Покачав головой, неизвестный произнёс:       — Если не заткнусь, что ты мне сделаешь?       — В морду дам.       — Так доберись до меня сначала, — ехидно ответил наглец. — Иди сюда, разомнёмся.       Сжав зубы, Гийюй полез вверх, к уступу. Головная боль сводила с ума. Вдруг в глазах на миг потемнело, он потерял равновесие, нога соскользнула с обледеневшего камня, и Гийюй покатился по склону прямиком в пропасть.       Он даже вскрикнуть не успел, когда полетел в пустоту. Промелькнула мысль: «Умру быстро, это хорошо». Но внезапно под ним появилась плотная поверхность, и Гийюй всем телом распластался на чём-то вроде ковра, только невидимого.       От изумления он не мог пошевелиться, а волшебный ковёр завис в воздухе и начал медленно подниматься. Мысли в голове Гийюя метались подобно стае мальков на речной отмели, но он опомнился к тому моменту, когда летающий ковёр достиг уступа, на котором поджидал ехидно усмехающийся незнакомец в красном.       Собрав все силы, Гийюй встал, расправил плечи и ступил на снег, непроизвольно оглянулся — в пропасти ничего не было. «Долго бы я летел вниз», — отметил он, откашлялся, поклонился и произнёс:       — Благодарю тебя.       Незнакомец спросил:       — Морду мне бить будешь?       — Нет, конечно. Ты же меня спас.       — Жаль, согрелись бы, — вздохнул странный человек и улыбнулся, блеснув белыми зубами.       У Гийюя вновь замутилось зрение — показалось, что на плечах собеседника не человеческая, а покрытая рыжевато-серым мехом звериная голова со светящимися жёлтыми глазами, похожая на собачью. Человеко-зверь открыл зубастую пасть, и Гийюй шарахнулся назад. Еще немного, и он опять рухнул бы в пропасть.       Упасть ему не дала сильная рука незнакомца — тот вцепился в плечо Гийюя и оттащил его от края уступа.       — Ну ты прям как дите малое, — посетовал незнакомец. — Зачем в горы потащился?       Вопрос был задан таким властным голосом, что не ответить было нельзя, и Гийюй, глядя в пронизывающие чёрные глаза собеседника, ответил:       — Умереть хотел.       — Почему?       — Мне незачем больше жить. Хочу уйти в мир духов. Мёртвые ждут и зовут.       — Так можно было выбрать способ полегче, — проворчал незнакомец.       Гийюй промолчал, затем выдавил из себя:       — Можно было. Но я подумал, а вдруг удастся найти Агартху. Ты ведь оттуда?       — Почему ты так решил?       — Ты же колдун. И… — Гийюй помедлил, решился и бухнул:       — У тебя голова звериная.       — Какая?       — На собачью похожа. В землях юэчжей таких зверей называют шакалами.       Удивлённо подняв брови, незнакомец вгляделся в лицо Гийюя и медленно произнёс:       — Мда. Неплохая вышла прогулка, если удалось повстречать тебя. Ты сам откуда родом? Как твоё имя?       — Я Гийюй из народа хунну.       — Далеко забрёл. Так вот, небесный гордец, хочешь ли ты попасть в подземную страну? Нам нужны такие удальцы.       — Зачем?       — Мы сражаемся с чудовищами, и у нас каждый меч на счету. Пойдёшь ли ты со мной вниз, Гийюй из хунну, станешь ли служить владыке подземной страны?       — Служить тебе?       — Нет, я не владыка, — засмеялся незнакомец. — Люди зовут меня Раджем Шакалом.       Оглянувшись вокруг, Гийюй подумал: «Я готовился к смерти. Терять нечего. Так почему бы не увидеть волшебную страну своими глазами», и ответил:       — Да, я пойду с тобой вниз, господин Радж.       Радостно улыбнувшись, колдун взял Гийюя за руку, топнул ногой, и они стали падать. Вокруг завертелся чёрно-белый вихрь, и это было последнее, что увидел Гийюй перед тем, как лишиться чувств.