Стрелы степных владык

      Императрица Люй Чжи правила пятнадцать лет, в течение жизни своего сына и двух внуков. Её старший внук Лю Гун, ещё не достигнув десяти лет, стал проявлять неповиновение и заявил, что когда вырастет, то накажет жену своего отца, молодую государыню Чжан Ян, за убийство своей родной матери. Старой императрице не могла понравиться такая дерзость, ведь Чжан Ян была её любимой внучкой, дочерью принцессы Юань.       Юного Лю Гуна заперли, объявили сумасшедшим, свергли и тайно прикончили, а его властная бабка возвела на престол другого внука, совсем несмышленого мальчика. После смерти старой императрицы маленького императора убили в угоду его дяде, взошедшему на престол под именем Вэнь-ди.       Вэнь-ди, младший сын императора Гао-цзу, правил осторожно и мудро, стараясь стереть память о владычестве своей жестокой мачехи. При нём Поднебесная империя процветала.

***

      Хунну тоже благоденствовали, и этому не мешала длящаяся уже много лет война с юэчжами. Покоренные народы не пытались восставать против владычества Модэ.       Когда Алтынай, любимая дочь шаньюя, достигла брачного возраста, слава о её красоте и уме распространилась по всей державе хунну. Многие знатные мужи и юноши, в том числе и сын правителя динлинов, приезжали свататься к ней. В семнадцать лет Алтынай вышла замуж за ровесника, наследника князя рода Хуньше, а ещё через год родила крепыша сына. После этого Модэ в шутку попытался звать Шенне бабкой, но она огрызнулась так, что он больше этого не делал.       К этому времени возмужали сыновья шаньюя. Старший — Гийюй, как наследник престола, получил титул восточного чжуки-князя, а младший был назван западным чжуки. Будучи подростком, любознательный, бойкий Пуну очень походил на Ушилу, брата Модэ. Иногда, глядя на сына, шаньюй думал о том, что этот мальчик никогда не родился бы, не пожертвуй Модэ братом. Держава хунну ширилась и процветала, возможно, потому, что ради её благополучия были принесены страшные жертвы.       Оглядываясь назад, шаньюй говорил себе, что был прав, за исключением убийства Жаргал. Хорошо, что её призрак больше не посещал его. Шенне уверяла, что злобные потусторонние твари избегают её в настоящем обличье, хоть она и выглядит, как Лю Ян. С течением времени лисе приходилось слегка изменять свою внешность, чтобы люди не удивлялись её вечной молодости.       Двадцатилетняя Алтынай нянчила второго ребенка, когда двадцатидвухлетний Пуну, младший сын Модэ, решил заступиться за своих соплеменников, которым ханьские чиновники препятствовали торговать скотом на территории провинции Шаньси. В месяц Пятой луны, вместе с родней и соратниками казненного Хань Синя, Пуну вторгся в Шаньси и разорил там немало поселений: его воины убивали земледельцев и уводили их в плен.       Император Вэнь-ди дал своему министру восемьдесят пять тысяч войска и отправил его ловить дерзкого западного чжуки, но Пуну со своими людьми благополучно вернулся в родные степи. Шаньюй, не дававший сыну разрешения на войну с империей, разругал его и велел проявить удаль там, где это действительно нужно — на западных границах.       В это же лето Модэ с сыновьями возглавил большое войско и повёл его на юэчжей. Хунну вторглись в земли юэчжей в Ганьсу, лавиной прошлись по этим землям. В решающей битве, после того, как враги выпустили в друг друга немало стрел, сыновья шаньюя, командовавшие левым и правым крыльями армии, обошли юэчжей и замкнули кольцо окружения. Разгром врага довершили всадники в прекрасных доспехах под командованием самого Модэ. Теперь воины хунну были вооружены гораздо лучше, чем во время войны с дунху.       Расторопный западный чжуки и здесь отличился: он первым пробился к вражескому предводителю и сразил его в поединке, а его отрубленную голову Пуну преподнёс отцу. Молодой князь помнил рассказы о заложничестве у юэчжей и предложил Модэ:       — Давай сделаем чашу из черепа этого юэчжа.       Усмехнувшись, шаньюй согласился. Пуну загладил свою вину перед отцом за набег на империю.       Юэчжи потеряли все свои завоеванные территории и отступили к северо-западу, на свои исконные земли. В будущем Модэ планировал их добить — если не он это сделает, то его сыновья. Мысленно он сравнивал хунну и юэчжей с волчьими стаями. Хотя волки в степи уживаются, но два воинственных народа-соперника неизбежно схлестнутся, и выживет только один.       По возвращении из похода череп юэчжа отдали ювелирам. Когда они закончили работу, Модэ показал чашу своей возлюбленной лисе. Над отполированной белой костью в золоте травяной зеленью поблескивали редкие самоцветы с дальнего юга.       — Когда я был в плену, старый князь Кидолу спрашивал меня, какого цвета камни нужно вделать в ободок чаши из моей головы, — задумчиво произнёс шаньюй. — Я сказал, что зелёные, и теперь нахожу справедливым украсить так череп внука Кидолу.       Согласившись с ним, Шенне вслед за возлюбленным пригубила молочной водки из его нового приобретения.       — Вкус победы, — сказала лиса с улыбкой.       Глотнув водки, Модэ отвёл руку с чашей в сторону, и поцеловал Шенне. Вкус водки на её горячих губах будоражил кровь, так что после долгого поцелуя шаньюй поставил чашу на столик, и влюблённые отправились в постель.       Модэ продиктовал и отправил императору Вэнь-ди письмо, в котором говорилось, что западный чжуки князь, напав на имперские земли, действовал без приказа шаньюя и неправ, а в наказание был отправлен на войну с юэчжами. Упомянул шаньюй и про то, что юэчжи разгромлены, чжуки убил их правителя и сделал чашу из его черепа. К письму Модэ присовокупил скромные дары: две чётверки лошадей, двух тысячелийных коней и верблюда.       Прочитав письмо Модэ, император и его советники сочли за лучшее не пенять шаньюю за набег его сына на пограничные земли, ведь хунну сейчас в силе, если одержали большую победу над юэчжами. В ответном письме император утверждал, что простил молодого чжуки, обиды не держит и приложил свои дары: шёлковые ткани, золотой венец, дорогие кафтан и пояс.

***

      На исходе победного лета Шенне и Модэ провели вместе очередную ночь. Лиса очень старалась ублажить возлюбленного, так что он заснул счастливым. Шенне не спалось. Пользуясь колдовским ночным зрением, она долго рассматривала спящего Модэ, с болью отмечая морщины на лице, обильную седину, припорошившую не только его виски, но и всю голову. Очень осторожно Шенне провела рукой по волосам любимого, будто присыпанным солью, и её слёзы закапали на одеяло.       Неумолимая старость приближалась к Модэ. В юности Шенне пришлось столько натерпеться от пожилого вождя, которому её продали в наложницы, что она до сих пор не выносила стариков. Тем более она не желала видеть больным и дряхлым возлюбленного.       «Хочу помнить его молодым и красивым», — твердила она себе. — «Вскоре Модэ уже не сможет дарить мне столько силы, сколько давал раньше, и наше общение приведёт к его истощению и смерти. Я не хочу ускорять его кончину. Наша дочь выросла и не нуждается в матери, а мне нужно уйти».       Такие мысли терзали Шенне несколько месяцев, и вот теперь она решилась. Она не сомкнула глаз до утра — не могла наглядеться на любимого в последний раз.

***

      На следующее утро шаньюй занялся делами, а лиса приказала оседлать лошадь и выехала прогуляться. Летом шаньюй переносил свою ставку к подножию гор, где было прохладнее, ведь с лесистых горных склонов струились несколько быстрых речек. Одна из них, с бурлящей над камнями порогов холодной водой текла меж высоких обрывистых берегов неподалеку от становища.       Оторвавшись от свиты, Шенне выждала момент и пустила вскачь свою лошадь. Со стороны казалось, что золотисто-рыжая кобыла из породы тысячелийных скакунов чего-то испугалась и понесла — её, скачущую во весь опор, не могли догнать обычные кони охранников. Лошадь яньчжи остановилась лишь на краю речного обрыва, так резко, что всадница вылетела из седла и упала, исчезнув с глаз охраны, лишь алое платье мелькнуло.       Уже в лисьем обличье Шенне забилась под обрывом в кусты у воды, а потом побежала на юг. Теперь шаньюя не смогут обвинить в её смерти, раз уж гибель яньчжи выглядит как несчастный случай.       Когда четверо перепуганных охранников подскакали к обрыву, то не увидели в реке тела. Долго и безуспешно люди искали яньчжи. Наконец, пришли к выводу, что её труп унесло бурным течением. Выжить после падения в ледяную воду на каменистых порогах женщина не могла.       Разгневанный Модэ казнил нерасторопных телохранителей. Горе сделало его словно каменным: Алтынай оплакивала мать, а шаньюй и слезинки не проронил. Лишь спустя несколько дней ему в голову пришла мысль, что лиса не могла погибнуть так легко. Река так и не выбросила на берег ни тело, ни хотя бы лоскуток алого платья.       «Неужели Шенне ушла, бросила меня?» — спрашивал себя Модэ, и эта мысль казалась едва ли не горше размышлений о гибели любимой. Чем он обидел её? Она покинула его, и как можно смириться с этим?! Но ничего другого ему не оставалось.       Спустя еще несколько недель он вспомнил давнее признание Шенне: «Я не выношу стариков». Эти слова вспыхнули в его голове, словно угли костра, и долго жгли его изнутри — он стар, стар! Жизнь его близится к концу, впереди дряхлость и беспомощность. Он больше недостоин пылкой красавицы лисы. Шаньюй сделался угрюмым и очень редко улыбался — в его существовании больше нет, и никогда не будет радости. Ни одна наложница не могла дать ему такого удовольствия, какое дарила Шенне.       Тоскуя, Модэ изливал свою боль в словах:       Свет глаз моих ушла — не хочет быть со мной,       и душу отняла и унесла с собой.       Где мне её искать? О, горек жребий мой!       Одна лишь мысль о ней надолго сна лишает.       Страсть в сердце у меня кипит, встает волной       печаль ко мне пришла и овладела мной,       всё существо мое стремится к ней одной,       а сам желтею я — тоска меня снедает.       Смотрела на меня, вниманием целя,       давала тайный знак, огонь любви суля.       Ушла — и без неё пуста моя земля,       и горе словно лёд, стоит в груди, не тает.       Помня о призраках, Модэ приказывал по ночам зажигать вокруг своей юрты несколько костров сразу и бросать в них сушёные травы. Это помогало, во всяком случае, тени убитых родных больше не являлись шаньюю.       Уверившись, что лиса не вернется, Модэ назвал своей яньчжи преданную Чечек. Она была рядом с ним с юности, и заслуживала, чтобы ей, наконец, воздали должные почести. Её косы поседели, щеки обвисли, стан располнел, глаза потускнели. Время не щадило никого.       Большинство соратников молодости шаньюя уже ушли к предкам, вскоре за ними последует и он сам. Таков естественный порядок вещей. Милостью богов, Модэ удалось выполнить то, о чём он мечтал в юности. Его народ свободен, силён и прославлен под Небом. Степные просторы на востоке, западе, севере никогда не забудут грохот копыт победоносной конницы хунну.       Южане его тоже не забывают, исправно шлют дань и, наверняка, написали в своих книгах о небесных гордецах и их владыке. Конечно, они называют Модэ отцеубийцей. Но, доведись шаньюю вернуться в дни молодости, он вновь принёс бы великую жертву. Ради себя, ради народа и своих потомков, которым предстоит править ещё много, много веков.       Чечек старалась окружить мужа заботой. Когда у шаньюя начали болеть плечи и суставы рук, она призвала лекарей и сама растирала мужа снадобьями. Справиться с недомоганием не удавалось, и вскоре Модэ со страхом понял, что больше не сможет поднять меч: ноющие, ослабевшие руки не выдержат тяжести оружия. Боль преследовала его и ночами, не давая заснуть. Когда шаньюй спрыгивал на землю с коня, в особенно сильно поражённое болезнью правое плечо, словно молния ударяла, так что он с трудом удерживался от стона. Потом начали ныть и опухать колени, так что ходить приходилось осторожно, по-стариковски.       Постоянные боли сделали шаньюя раздражительным, но Чечек терпела его придирки. Втайне Модэ боялся того, что случится, если взрослые сыновья узнают о том, что он теперь почти беспомощен. Хотя Гийюй и Пуну, безусловно, слышали от матери о состоянии здоровья отца, дети ни словом, ни взглядом не дали понять шаньюю, что он упал в их глазах.       Восточный чжуки Гийюй делил время между своим уделом и ставкой шаньюя, где помогал ему. Он был не столь порывист как младший брат, основателен и серьезен. Как думал Модэ: «Гийюй достойный наследник. После моей смерти держава окажется в надежных руках».       У Гийюя подрастали два сына, Гюньчен и Ичжиси. Когда их привозили погостить в ставку шаньюя, Чечек закармливала внуков лакомствами, а Модэ с удовольствием рассказывал мальчикам предания, истории из своей жизни, любовался их блестящими глазами и слушал звонкие голоса, переливчатый детский смех. В глубине души, словно уголек, тлела мысль: «И эти жизни оплачены смертью моего брата. Прости, Ушилу, так было нужно». Вряд ли кто-то ещё из живущих помнил, как выглядел покойный младший сын Туманя. После ухода Модэ умрёт и сама память об этом мальчике.       Три года шаньюй прожил, тоскуя по утраченной возлюбленной. Кроме болевших и распухавших суставов его стали беспокоить боли в левой половине груди. В конце концов, Модэ слег в постель. Целители и шаманы пытались излечить шаньюя, а тот только терпел.       Однажды Модэ понял, что дни его подошли к концу, и приказал позвать детей. Он поговорил с Гийюем, попрощался с Пуну и дочерьми, приласкал внуков. Яньчжи Чечек он сказал: «Ты была рядом со мной с юности и подарила хороших детей. Я не всегда воздавал тебе должное. Прости». Рыдающая Чечек гладила руки мужа и умоляла потерпеть, ведь его вылечат. Модэ попросил сыновей увести мать, сказал, что отдохнёт.       Не обращая внимания на слуг и лекарей, он закрыл глаза, сосредоточился, вспомнил прекрасное лицо своей дорогой лисы и мысленно позвал: «Шенне! Приди ко мне, любимая! Шенне! Дай увидеть тебя в последний раз». Он бросал этот отчаянный клич в заснеженную степь, веря, что лиса услышит его, не может не услышать.

***

      Пока Шенне бежала на юг, из её глаз то и дело капали слёзы. Ею владело желание оказаться подальше от Модэ, чтобы не поддаться соблазну вернуться к нему, вновь прижаться к его телу, поцеловать горячие губы. Нет, надо бежать всё дальше и быстрее!       Оказавшись в имперских землях, Шенне подумала, что нужно побывать у Лю Цзина, как требовала лисья вежливость, иначе обиженный старый лис мог бы причинить ей немало неприятностей. Она мысленно связалась с Лю Цзином, тот назвал ей имя, под которым жил сейчас, и рассказал, как отыскать его дом в столице.       Жилище советника Цзи Бу, как сейчас именовал себя лис, оказалось просторным и богатым. Утонченная роскошь комнат не подавляла, а радовала глаз.       — Ты всегда умел хорошо устраиваться, — отметила Шенне. — Здесь так уютно.       — Благодарю, — засмеялся старый лис.       Когда Лю Цзин рассказал о том, какое положение занимает при дворе сейчас, Шенне захотелось съязвить насчёт того, что её высокомерный наставник вынужден служить женщине. Но, подумав, лиса придержала язык во избежание ссоры и с грустью подумала: «Через сто лет Лю Цзин останется единственным существом, кроме меня, кто помнит Модэ в расцвете его силы, и с кем можно будет поговорить о шаньюе».       Хозяину дома и его гостье подали вкусный обед. Конечно, Лю Цзин заметил, что Шенне подавлена, и участливо расспросил её о причине грусти, постарался, как мог утешить, говоря, что отношения со смертными обычно так и кончаются.       — Тебе повезло: твой шаньюй не погиб, — говорил ей старый лис. — Печаль пройдёт, а у вас обоих останутся самые лучшие воспоминания о прожитых вместе годах.       Речь лиса журчала, словно спокойная река на равнине. Стемнело. Слуги зажгли светильники, убрали посуду после ужина, принесли вино и оставили своего хозяина наедине с гостьей в изысканно обставленной комнате.       Сытая, опьяневшая, почти убаюканная ласковым голосом старого лиса, Шенне не сразу заметила, что Цзи Бу улегся у двери с закрытыми глазами. Как только она сообразила, что человеческое тело опустело, то обернулась — Лю Цзин приближался к ней в своём настоящем обличье. Изящный и хрупкий юноша лет шестнадцати, с тонкими чертами лица, прекрасный, словно принц в своем тёмно-лазурном одеянии с чёрным поясом. Фенг — так звали его когда-то       В человеческой жизни он не успел повзрослеть, поэтому Фенг и предпочитал вселяться в тела зрелых мужчин. Неизменным оставалось лишь его пристрастие к синему и чёрному цветам. Шенне невольно вспомнила первую встречу с Модэ, и отметила, что тот в юности был не менее красив, чем лис, только выглядел мужественнее.       Подойдя, лис присел рядом с Шенне, погладил её руку, поцеловал запястье. Нежный, как прикосновение крыла бабочки, поцелуй заставил лису вспомнить былые времена, когда она млела от таких ласк. Пальцы Фенга щекотали ладонь, затем лис влажными губами коснулся её шеи.       Фенг явно был намерен приятно провести ночь, а в Шенне вскипело раздражение. Она уклонилась от очередного поцелуя и тихо сказала:       — Пожалуйста, не надо. Я не хочу.       Она посмотрела в глубокие, как колодцы, глаза лиса, и не опустила взгляд, хотя тьма в них грозила затянуть её в себя. Поняв, что Шенне тверда, Фенг резко встал и холодно сказал:       — Не можешь забыть своего степняка? Хорошо, не стану утешать тебя.       Поднявшись, Шенне спросила:       — Можно мне уйти?       Хозяин дома ответил:       — Останься и переночуй. Неприлично выгонять женщину во тьму. Меня не поймут слуги. Я не побеспокою тебя.       Уже в теле Цзи Бу он вышел из комнаты, а вскоре появилась служанка, которая провела лису в спальню. Рано утром Шенне покинула дом Фенга.

***

      Теперь она намеревалась отыскать и наказать сбежавшую от неё Суру. На это потребовалось полгода. Найдя Суру, Шенне вызвала её на поединок. Ученица недолго смогла сопротивляться наставнице, и, когда она, растратившая силу, упала на землю, Шенне подошла, подняла Суру за шиворот на ноги, встряхнула и прошипела:       — Почему ты сбежала?       Всхлипывая, Суру рассказала про своего возлюбленного из княжества Чжоу. На вопрос о Гийюе с принцессой, младшая лиса ответила, что рассталась с ними у границы и с тех пор не видела. «Может, их и в живых уже нет», — подумала Шенне.       Она продолжала расспрашивать Суру, и та призналась, что хотела явиться к возлюбленному в красивой одежде, а принцесса подарила ей свое лучшее платье и украшения. Расхохотавшись, Шенне воскликнула:       — Глупая! Если бы ты попросила, я бы отпустила тебя к твоему парню и отдала наряд не хуже. Маленькая дурочка!       — Прости, госпожа, — выдавила из себя Суру и зашмыгала покрасневшим носом.       Глядя на неё, подавленную и жалкую, Шенне расхотела награждать её оплеухами. «Что взять с девчонки», — подумала она и сказала:       — Ладно. Урок ты получила. Постарайся не попадаться мне на глаза, пока не поумнеешь. Прощай.       Преобразившись в лисицу, Шенне убежала. Когда она исчезла, Суру вздохнула и подумала: «Не рассказывать же тебе, как мне стало жаль Гийюя с его девушкой. Они любили друг друга не меньше, чем ты и шаньюй, а вам было наплевать на всех вокруг».       Став зверем, Суру медленно побрела в лес. Всё-таки ей ещё долго учиться и копить силу, прежде чем она сумеет сопротивляться лисам старше себя.

***

      Вернувшись на север, Шенне поселилась в горах Иньшаня, устроила себе нору под вывороченным старым деревом и вспомнила охотничьи навыки. Ей не хотелось даже приближаться к людям. Она много спала и старалась не мучить себя воспоминаниями о былом счастье, только получалось это плохо.       Утром и вечером она вспоминала, как в эти часы Модэ проводит ритуал поклонения Солнцу и Луне, и, глядя на светила, воображала, что находится в ставке, неподалеку от возлюбленного. Но вернуться к нему нельзя, нельзя! Пусть Модэ доживёт дни в покое, а она станет помнить его молодым и сильным.       Миновало три года после того, как лиса покинула Модэ. И однажды её ушей достиг зов, прозвучавший в голове громче боя барабанов: «Шенне! Приди ко мне, любимая! Шенне! Дай увидеть тебя в последний раз».       Осознав, что случилось, лиса в изумлении села на задние лапы — Модэ, он умирает! Он призывает её к себе, и этот мысленный зов такой силы, что преодолел расстояние от ставки до гор. Вот так когда-то она звала на помощь, погибая в кургане среди трупов, и докричалась до Фенга.       Но ведь это означает, что Модэ тоже одарён, и его душа может переродиться в лиса. Представив, как они с ним будут бегать вместе в ночи, сильные и свободные, Шенне взвизгнула от восторга. Через тысячу лет она и Модэ станут бессмертными небожителями и никогда не разлучатся. Какое счастье! Только нужно успеть оказаться у постели умирающего прежде, чем его душа оставит тело, и перехватить её, не дать уйти по пути, уготованному смертным.       Лиса бросилась бежать туда, куда звал её голос Модэ. Он гремел в её ушах раскатами барабанов, шумел горным водопадом, свистел зимней метелью, а Шенне мысленно твердила: «Я иду, иду. Дождись меня, любимый!».       Никогда раньше она так не бегала — собрав все силы, не останавливаясь, стирая в кровь лапы. Уставшая лиса достигла ставки, и под покровом чар невидимости стала пробираться между юртами, кострами и людьми к жилищу шаньюя. До белой юрты осталось совсем немного — добежать до неё, нырнуть за дверной полог. Если там кроме шаньюя находится кто-то ещё, их нужно зачаровать, а потом увидеть Модэ и принять его душу. Почти не обращая внимания на окружающее, Шенне устремилась вперёд, к любимому.

***

      Неподалеку от белой юрты стоял восточный чжуки Гийюй с приближенными. Солнце только начало свой послеполуденный путь вниз, и чжуки думал о том, доживет ли его отец до заката. Лекари утверждали, что нельзя надеяться на то, что шаньюй протянет ещё день. Наследник хмурился, вспоминая, как горько плакала мать, и каким изможденным выглядел его некогда сильный отец. Увы, правление великого шаньюя Модэ заканчивается, а его тяжкая ноша отныне ляжет на плечи старшего сына. Восточный чжуки перебирал в памяти отцовские наказы, и ему было горько.       Сзади раздался звучный незнакомый голос:       — Приветствую тебя, чжуки.       Гийюй обернулся и увидел даосского монаха в потрепанном коричневом халате, с повязкой на голове. Странствующие мудрецы даосы из имперских земель иногда забредали к хунну, и те относились к ним как к своим бродячим сказителям: слушали, давали приют, кормили и не поднимали на них руку.       Большеносый даос со шрамом на левой щеке поклонился наследнику престола и произнёс:       — Ты опечален, чжуки. Твой отец тяжело болен. Желаешь ли увидеть причину его болезни?       — Хочу.       — Тогда смотри.       Даос махнул рукой вбок и пристально поглядел на наследника. У того словно пелена с глаз упала — там между юртами кралась рыжая лисица с окровавленными лапами. На снегу за ней оставалась цепочка красных следов. Зачем зверь осмелился пробраться в становище?       Прозвучал голос даоса:       — Перед тобой злой дух в лисьем обличье, который мучил твоего отца и хочет забрать его душу. Позволишь ли ты ему это?       — Нет!       — Тогда убей его. Только стрелу сначала дай мне.       Телохранитель подал Гийюю лук и колчан, а чжуки вытащил и вручил одну из стрел даосу. Когда тот провел ладонью над наконечником, железо заблистало серебром. С поклоном даос отдал стрелу наследнику, тот натянул лук и отпустил тетиву. Лисица взвизгнула и упала — в её боку торчало древко, по шерсти побежали тёмные струйки крови.       Хотя это был далеко не первый зверь, убитый Гийюем, ему почему-то стало нехорошо. Испытующе глядя на восточного чжуки, даос сказал:       — Покажи убитую лису отцу, и его мучения прекратятся.       Наследник кивком велел телохранителю принести ему тушку зверька, взял её и направился к белой юрте.

***

      Шаньюй лежал в постели с закрытыми глазами, сложив на груди руки со скрюченными пальцами, ногти на которых посинели, и хрипло дышал. Слуги и целители толпились поодаль. Гийюй тихо позвал:       — Отец, взгляни, что я принёс тебе.       Модэ открыл воспаленные глаза в красных прожилках. Гийюй поднял повыше убитого зверя, и взгляд шаньюя остановился на окровавленной лисице со стрелой в боку. Стекавшие из раны и приоткрытой пасти тёмные струйки уже подсохли.       Глаза Модэ широко распахнулись, и он ещё больше побледнел, приподнялся на постели. Рот шаньюя открылся — он издал дикий, непонятный крик:       — Шенне-ее-е!       Полный отчаяния вопль пресекся, а Модэ упал назад, уставившись в потолок невидящими глазами.       Отшвырнув лису, наследник бросился к отцу, но было поздно. Когда лекари отошли от постели, сыну осталось только закрыть остекленевшие глаза Модэ.       Постояв над телом, шаньюй Гийюй, которого запомнят под именем Лаошань, направился к матери, чтобы сообщить ей о смерти отца. Забытая лиса валялась на полу жалкой кучкой рыжего меха.       Когда из белой юрты раздался жуткий вопль, люди заволновались. Стоявший в стороне даос никого не интересовал, никто не заметил усмешку, появившуюся на его лице. Даос медленно двинулся прочь. Он покинул становище, а когда достиг места, где его не могли видеть, остановился, топнул и исчез, словно провалился под землю.

***

      Модэ блуждал по сумеречно-серым переходам, похожим на коридоры крепости Маи, которую ему когда-то показал Хань Синь. Наверное, такими жутковатыми и должны быть подземные владения Эрлика, в которых царит вечный полумрак. В преданиях утверждалось, что в подземном мире светят свои солнце и луна, а здесь вместо неба над головой смыкались серые каменные своды. Они давили на Модэ, и он уже отчаялся найти выход на свободу, в степь.       Спины коснулся холодный ветер, и Модэ обрадовался, побежал туда, откуда дуло. Ветер все усиливался — поток воздуха приподнял и потащил Модэ по коридору назад, туда, где появились смутно знакомые чёрные фигуры — мужская и женская. Утыканные стрелами с ног до головы, они стояли, раскинув руки, и ждали, а ветер нёс Модэ прямо к ним в объятия. Его охватил ужас, но убежать не удавалось.       На груди женской фигуры что-то пламенело, и приглядевшись, Модэ различил огненно-рыжую лисицу, насаженную на древки стрел — они торчали из её тела, а лиса извивалась в муках. «Она жива!», — промелькнула мысль, и Модэ сам бросился к тёмным призракам. Он вступит с ними в бой и освободит лису, хоть у него и нет оружия.       Над головой словно крылья прошумели, кто-то вцепился в спину Модэ, поднял его и потащил назад, прочь от призраков. Модэ кричал, пытался вырваться, но его держали крепко. Призраки исчезли за поворотом. Тот, кто схватил шаньюя, отпустил его.       Вскочив, Модэ потрясенно уставился на беркута над своей головой. Как он мог унести взрослого мужчину? Беркут слетел на пол и превратился в человека, которого шаньюй много лет считал мёртвым.       Гийюй с изумлением воззрился на Модэ, а тот на него. Но шаньюю было не до причин появления здесь бывшего друга — он крикнул:       — Зачем ты меня унес? Там же Шенне, её нужно спасти! Помоги ей!       — Не могу!       — Прошу тебя, Гийюй, помоги! А если не хочешь, я сам это сделаю, — повернувшись, Модэ бросился назад.       Гийюй схватил его за руку и удержал. Разозленный шаньюй развернулся, ударил друга в подбородок, но у того даже голова не мотнулась. Схватив Модэ уже за обе руки, Гийюй торопливо произнес:       — Не ходи туда.       — Там Шенне! Она страдает!       — Там нет никого, кроме голодных тварей. Они напустили на тебя морок, чтобы ты сам к ним пришёл. Шенне там нет, только морок.       Модэ стиснул зубы и подумал, что Гийюй раньше него попал в это странное место, может, он и прав. Успокаивающим тоном Гийюй несколько раз повторил про наваждение. Модэ спросил:       — А если там не Шенне, то где она может быть?       — Не знаю, — ответил Гийюй, отведя глаза.       — Я смогу её найти?       — И этого я не знаю. Но если ты веришь, значит, найдёшь.       Модэ закрыл глаза и мысленно попросил Великое Небо о милости — дать ему воссоединиться с возлюбленной.       Помолчав, шаньюй рассмотрел Гийюя получше. Тот носил чёрно-белую одежду, серебристый меч на поясе, и походил на человека лет пятидесяти, а ведь его убили, когда ему и сорока не было. Шаньюй осмотрел свои руки, тело и заключил, что они выглядят так, словно он помолодел, а ещё у него ничего не болело. Странно. Модэ спросил:       — Ты что, колдун, раз беркутом оборачиваешься?       — Да. А ещё я твой проводник.       — Это же мир духов? Я умер?       — Ты прав.       — Что со мной будет дальше?       — Пойдём, по дороге расскажу.       Они двинулись по серым коридорам, и Модэ услышал, что его судьба решится в другом месте. В пути на них несколько раз бросались странные тёмные создания, которых Гийюй убивал своим серебряным мечом. Модэ больше интересовало, где он может отыскать свою лису, а Гийюй смог сказать только, что внизу простираются бесконечные ярусы подземелий, в которых много страшных чудес.       — Это там плещется озеро крови и течёт река из людских слез, через которую перекинут мост из конского волоса? Там живут духи предков?       — Внизу много душ. Но сам я там не бывал, может, и реки, и озера есть.       Иногда попадались затянутые белым туманом проемы, за которыми Модэ наблюдал то, что когда-то случилось в его жизни. Эти видения смутили его настолько, что он прекратил расспрашивать Гийюя и шёл молча, обдумывая увиденное.       Наконец они добрались до очень большого, похожего на пещеру зала, полного мрачных людей в одеждах разных народов. Стена справа была завалена камнями, высокие двери слева то и дело открывались, выпуская из зала немногих путников. Большая часть людей спускалась на нижние ярусы.       Модэ поглядел налево — лучи света, бившие в дверные щели, показались ему стрелами, нацеленными прямо в глаза. Нет, туда идти не стоит. Его влекла шелковистая темнота подземелий — он шагнул к лестнице, готовясь последовать за вереницей таких же душ.       Позади раздался печальный голос Гийюя:       — Прости. Желаю отыскать то, что тебе дорого. Когда-нибудь и ты сможешь уйти в свет. Прощай.       Кивнув, Модэ начал спускаться во тьму. Его ждала Шенне. Он найдёт её, сколько бы времени это ни заняло. Найдёт.