Heretic

«Никакое животное никогда не мучит только для того, чтобы мучить; но человек делает это – что и составляет сатанинскую черту характера, который гораздо злее, чем простой зверский».

      Боль накатывала внезапно с каждым ударом "хлыста", настигающего свою цель. Сначала Диане показалось, что у нее получится с ней совладать, вынести. Но на деле все оказалось совсем иначе. Боль решительно занимала каждую клеточку организма и стремилась нанести удар в цель. Не собиралась щадить. Не собиралась отступать и накатывала волнами – одна за одной. И так до дурной, медленно сводящей с ума, бесконечности. Сердце судорожно сжималось всякий раз, стоило только Диане заслышать свист, с которым к ней приближался карающий бич. Вздрогнув, девушка повалилась невольно вперед, смягчив падение руками. Боль нахлынула колоссального размера волной, окутывая и, не давая возможности сделать вдох, затопила. Сердце билось и металось в грудной клетке будто загнанный зверь, пытаясь проломить ее, яростно билось о ребра. А боль наносила удар за ударом, вонзалась, кусала, почти доводила до беспамятства, прожигала кожу, мышцы, да и, кажется, сам разум.       В какой-то момент голоса мучителей превратились в фоновый шум. Сквозь треск пламени, звон цепей и сбившееся дыхание доносились стенания молящихся жрецов. Искаженные фальшивой печалью и не менее фальшивой мукой, их песнь звенела в храме Солнца уже несколько минут и опутывала мысли Дианы надрывными нотами. Гимны страданию и покаянию. Десятки голосов: одни – высокие, жалобно взмывали ввысь, вопрошая, отчего, отчего же приговоренная должна страдать; другие – низкие, давящие, полные угрюмого величия, несли прописную истину: человек всегда един и страданием, и неверием, а неугасающее пламя – единственное, что способно его очистить и вернуть в лоно веры, от которой тот по глупости отрекся. Вот только Диана не собиралась туда возвращаться. Даже под страхом смерти.       После одиннадцатого удара в голове не осталось уже ничего, кроме желания умереть. Диана не просила о смерти только потому, что крик мольбы застрял комом в горле и единственное, на что у нее оставались силы, это хватать ртом воздух и кусать губы в кровь, всякий раз, когда огненный бич, рассекая воздух и, настигнув цель, прожигал кожу, оставляя за собой страшные раны. Странно, что сознание до сих пор теплится, потому что разум буквально требовал забвения, чтобы пережить агонию. Да, в сущности, не все ли уже равно, чем все закончится? Единственное, что для нее имело хоть какой-то смысл, как и для всякого живого существа, – это избавиться от невыносимых мук.       Она должна терпеть. Должна терпеть, пока на это остается толика сил. Ведь она так далеко зашла. И зайдет еще дальше. Познает истину. Никто ее не остановит. Не смогут. Слишком трусливы. Единственная мысль засела в голове занозой и проникала глубже с каждым нанесенным ударом. Диана почти на пределе. Странно, но именно эта мысль не позволяла рассудку окончательно помутиться. Девушка нервно цепляется пальцами за тяжелые звенья ненавистных цепей, припав к холодному полу уже ничком, скалится. Несчастную чуть ли не ежесекундно прошибает судорога, губы искусаны, глаза широко распахнуты, дикий взгляд устремлен на мучителей. Кожа продолжала пузыриться в местах особенно сильных ожогов. В нос успел ударить едкий и неприятный запах собственной паленой плоти. Горячая кровь пропитала разодранную рубаху, стекала тонкими алыми дорожками вниз, обрисовывая изгибы тела, срывалась крупными каплями на каменные плиты, пропитывая их непониманием и бессильным гневом, что бушевали в Диане. Никакую боль нельзя терпеть вечно. Но ее можно потопить в ярости. Это отрезвило. Хоть и совсем немного, ненадолго, но как факт. Именно поэтому Диана не покорится. Даже сейчас. Ни за что. Никогда. Не произнесет слов раскаяния, не отречется, не покажет слез. Она знает правду. И они тоже ее знают. Знают и боятся ее.       Первый круг, наконец, подошел к своему логическому завершению. Четырнадцатый удар настиг свою жертву. Плечи дрогнули, Диана резко выгнулась, когда огненный бич полоснул уже не кожу, а ткани мышц. Перед глазами все поплыло, мир лишился очертаний. Песнопения заглушил громкий крик, больше походящий на завывания загнанного в угол, измученного животного. Стены залы лишь стократ его усилили, эхо отразившись от них, смешавшись с гулом десятка голосов.       Диана инстинктивно попыталась отползти подальше, пыталась вжаться в пол, у нее даже нашлись силы на то, чтобы отчаянно схватиться за ремни, когда два стражника попытались ее отволочь обратно в центр круга. Она хваталась за них так яростно, что по пальцам пришлось несколько раз ударить древком копья, дабы те, наконец, оказавшись перебитыми, обессиленно разжались. Такова плата за очищение. Такова плата за согрешения и сомнения, которых не терпит Великое Солнце.       Казалось, время замерло, настолько долго длилась "церемония очищения". Скребясь о гладкие камни изувеченными пальцами, Диана поднимает вымученный, полный тоски взгляд, на наглухо запертые, тяжелые двери. Никто не видит, какие за ними учиняются зверства, никто о них не знает. А если кто-то и догадывается, то не осмелится возразить или оспорить. Потому что гораздо проще жить по чужой указке и делать вид, что ничего не происходит. Однако, даже несмотря на все это, где-то на задворках меркнущего сознания теплилась мысль, что сейчас ненавистные двери распахнутся и кто-нибудь обязательно ворвется. Кто-нибудь. Да хотя бы та упертая девица. Потому что Леона бы спасла. Леона бы не допустила. Никогда не допустила того, что происходит здесь и сейчас. Удивительно. Даже в таком состоянии Диана почему-то думает о ней. О Леоне. Немыслимо и глупо, особенно тогда, когда каждая клеточка тела пребывает в состоянии тотального перенапряжения, а разум умоляет о забвении. Пока же остается только одно – ждать конца, ждать отпущения грехов, которого Диана никогда не получит. Ее не простят. Еретиков никогда не прощают. – Леона, пожалуйста... Леона... – Слова сами собой сорвались с искусанных в кровь губ. Едва различимые, слишком быстро заглушенные песнопениями и душераздирающим криком, когда бич оставил на спине очередную кровоточащую рану, еще более глубокую, чем предыдущая.       Диана знала, что она не придет. Знала и не надеялась, но все равно почему-то ждала до последнего. Вдруг Леона рядом? Вдруг услышала? Вдруг уже бежит сюда? Диана продолжала ждать до той самой секунды, пока боль настолько переполнила ее всю, что картинка перед глазами сначала зарябила, а потом вовсе померкла и мир, сузился и погрузился в долгожданную пустоту, прекратив свое существование хотя бы на какое-то время. Забвение, наконец, милосердно укрыло разум и память тьмой, спрятав их от самых страшных ужасов бытия.       На истерзанную спину обрушился двадцать второй удар.