Проклятие

      Григорий Бельский человек был подленький, гаденький. Сложно сказать, была ли на то причина какая веская, а может отродясь он качествами особливо хорошими не обладал, но не было никого на земле русской, кто бы знал прихвостня царского и желал бы с ним по воле доброй из братины одной хлебать. Даже братья-опричники, нрав лютый скуратовский зная, старались обходить его стороной, презирая в тайне не столько за жестокость порой неуместную, сколько за раболепие с собачьим граничащее. Да что там! Пес и то порой хозяину своему зубы кажет, а этот был точно коврик у ног сударя своего, и даже издевательства царевича терпел молча, зубы до скрипа сжав, когда тот, характером-то в папеньку пойдя, шутки шутил над Малютой и над его потугами чин себе выхлопотать. А потому более всех не любил Скуратов, хотя и опасался не без причины, отпрыска Басманова Алексея, без каких-либо хлопот излишних кравчим ставшего, а заодно с ним и князя Вяземского, наиболее к руке государевой приближенного. Чем же он хуже, Григорий-то Бельский? Аль не рубит он голов, как тот же Вяземский, лютуя без разбора и жалости, иль не так люб он владыке грозному, ибо не носит он цацок бабьих, как кравчий Федор, коего не стесняло даже летник на себя надеть да в танец пуститься публике на потеху? Росла злоба скуратовская, крепчала. Ждал он момента, когда можно с недругов своих спесь сбить да царя супротив них настроить, только оказия не подворачивалась рабу государеву, а как на того проклятие-то наслали, так и вовсе никого к себе в хоромы он пущать не велел, заперевшись там, будто девка в тереме. Хотел Малюта к царю идти, хотел челом бить, услуги свои предложить, да вот только не пустили пса верного, лишь порог поцеловать разрешили, ибо был там уже другой посетитель, чьи глаза ясные околдовали государя великого почище любого ведьминского заклятия.

***

      В хоромах царских всегда зеркало большое стояло работы искусной, в котором почти все покои отражаться могли, коли поставить его по центру, а главным образом постель широкая, с балдахином на манер восточный, где метался в горячке владыка земли русской, душой и телом со скверной в теле своем справиться силясь. Как упал он там, во дворе, так и дурно ему стало, горело всем огнем дьявольским в каждом члене, будто пытку какую на себе испытывал государь, но даже когда лихорадка отступила, сердцу легче не стало, ибо теперь, помимо грехов непрощенных, новый страх там себе место свил, подобно змию лукавому, и змия этого не могли вытравить ни молитвы, ни власяницы, ни обряды церковные. Но сила была заключена в государе русском, мощь звериная да норов неукротимый, а потому решил он вызов бросить всем чертям на свете и явить себя люду честному, дабы не смели они раньше срока царя своего в землю сырую слухами да предрассудками загонять! В теле все еще дрожь легкая гуляла, но внимания на то царь не обращал, медленно к зеркалу ближе подходя да облик новый с вниманием разглядывая. Помолодел, сам видит, бороду окладистую, без седин малейших, гладит, чело светлое специально морщит, будто морщины прежние вернуть желает, а оно вновь разглаживается, отчего и страшно и весело царю становится, и в зеркало никак наглядеться он не может. На голове его волос густой, в рыжину бьющий, такой же на груди широкой растет, из ворота рубахи выглядывающей, а очи светятся тем огоньком задорным, что лишь у молодцев встретить можно, у коих еще вся жизнь со всеми ее радостями впереди. Смотрится царь, вертится, сам себе в зеркале улыбается. Сымает он одежу с себя, нагой представ во всей красе удалой, перстами по телу омоложавшему ведет, мышцами играет — самый что ни на есть богатырь русский! — Хотела ведьма мне зло сотворить, — по-волчьи скалится царь, чуя, как кровь горячая по венам бежит да в голову бьет, — а выходит-то все с божьей помощью! Велит государь баню топить, довольство свое не скрывая, когда, узрев его, холопы на колени пали и креститься начали. Поступь его уверенная, голос его тверд как кремень, и кажется никакое колдовство на свете белом не способно силы у него забрать.

***

      Федор в палаты царские идет сам не свой, нервный весь, дерганный. Обычно его голос звонкий во всей Слободы раздавался, в гневе ли тот был, аль в задоре, а теперь тих он стал, молчалив, больше наблюдает, нежели беседу ведет, и приглашение царя воспринял не с довольством прежним, а с опаской — вдруг помутился у государя разум и снесет он ему голову прямо у дверей дубовых? Без защиты царской туго было Басманову, ведь правитель земли русской занемог и не в силах был заступиться за любимца своего, а потому старался Федор от недругов своих подальше держаться и на глаза особливо не показываться. А тут царь-батюшка зовет к себе, лучше ему стало, баньку топить велел, только вот сердце от страха все же сжимается, неспокойно ему от неведения, а потому мнется долго кравчий юный у порога, не решаясь войти. Глубоко вдохнув, заходит Федор в хоромы да не видит поначалу никого, лишь зеркало большое перед кроватью стоит да стол с явствами и винами. Идет дальше Басманов, подвоха не чуя, а сердце все быстрее в груди скачет, будто птица на волю рвущаяся, но едва он к шкафу подходит да створки распахнуть хочет, как налетают на него со спины, в дверцы всей грудью впечатывая, а руки чужие, горячие да голодные, по бедрам да спине оглаживать рвутся. То были ласки знакомые, а прикосновения желанные, но больше в них запала стало, больше огня, а от того слаще они были да горячее. — Ваня… — Шепчет опричник, постанывая сладко, когда принялся муж им узнанный шею его целовать, покусывая больно, но вместе с тем и сладко, а ладонь широкая уж до паха добралась, гладя да сминая легонько, с недюжей охотой да рвением. От царя пахло мылом душистым, мокрый он был еще весь от воды да пара, и не сразу Федор понял, что нагим полюбовник его встречал, жар своего тела ему передавая. — Скучал ли ты по мне? — Вопрошает государь, дыханием горячим ухо обжигая, а сам уж изнывает от желания, что кравчему меж ягодиц упирается. — Томилось ли по мне сердце твое? — Мгновение каждое, сокол мой ясный… Ухмыляется довольно царь и отступает слегка, решая удивить полюбовника своего, а когда тот поворачивается и лицо младое изумлением полнится, не в силах царь сдержать смеха дикого, полного необузданного да разгульного веселья. — Ваня, ты ли это? — Басманов даже рукой уста прикрывает, от удивления чуть на колени не рухнув, но опомниться ему не дают, ибо вновь государь, желанием томящийся, к телу его приникает да уста в поцелуе ненасытном сминает. Никогда еще так не целовал его царь, никогда еще не был он так голоден до его тела, но всю силу страсти этой понимает Федор лишь тогда, когда к ложу его ведут, на ходу от одежды избавляя. Долго царь опричника юного целует, бродит устами да языком по телу его, пока тот в довольстве руками по телу крепкому ведет, что теперь прельщало более прежнего. — Жажду я тебя, — шепчет государь кравчему своему, дланью своей естество его оглаживая, в пальцев кольцо забрав, — сил нет, как жажду! — Неужто краше меня не найти тебе? — Лукаво ухмыляется Федор, руками простыни сминая, когда стал царь уздечку его перстами ласкать и совсем низко голову склонил, дыханием своим опаляя. Скалится государь русский, огонь в чреслах своих с трудом удерживая, и вдруг решается он на шалость прежде невиданную и проводит языком по головке красной, отчего Федор совсем взвился, прогнулся в спине до предела самого, и застонал громче прежнего, бедрами толкаясь в руку дразнящую. Ставит царь опричника юного на колени, да не просто ставит, а к зеркалу лицом разворачивает так, чтобы они оба в нем вместе с ложем видны были, и по телу обоих от предвкушения дрожь легкая пробегает. — Еще в бане идея затейливая меня посетила. По нраву она тебе, Феденька? Басманов лишь вернее на локти становится, ноги шире расставляя, а возбуждение его кровью налитое будто все мысли в себя забирает, думу сложить не дает. Утыкается лицом в перину кравчий, когда ведет государь пальцы маслом смазанные меж ягодиц его, по ложбинке узкой, едва входа касаясь, но внутрь не проникая, дальше следуя. Ласкает перстами мошонку его царь, разминает в ладони горячей, а Федор уже в голос кричит, на коленях по простыням ерзая, и едва ли не изливается со стоном протяжным, когда наконец пальцы чужие внутрь него входят, массируя да растягивая. Берет царь полюбовника своего вначале неторопливо, с каждым толчком все глубже проникая, но организм омолодившийся уж не может в узде себя держать, и начинает государь в тело юное сильнее входить, расмашисто, будто зверь с цепи сорвавшийся. Федор голову поднимает, в зеркало пред собой глядит, а там видит он взгляд государев на них двоих направленный, и еще больше распаляет это полюбовников, еще больше азарта в кровь пускает, и вот уже кричат они оба в голос, очей контакт чрез зеркало не разрывая. Держится царь за бедра узкие, сильнее на себя насаживая, и первый изливается он в тело юное, содрогаясь от наслаждения и сытости тела. Целует государь полюбовника меж лопаток испариной покрытых да руку к естеству его ведет, и после нескольких движений рваных наступает разрядка долгожданная и для опричника младого. Лежат оба вспотевшие, с трудом дыхание переводя, и не видят они как в зеркале вновь лик ведьминский появляется, с кровью из глаз сочившейся, и расцветает на губах ее разбитых злобная ехидная ухмылка.