Проклятие

      В хоромах царских свечи восковые горят, маслами заморскими пахнет, а на столе фрукты разбросанные лежат, готовые вот-вот на пол скатиться, прямиком в лужу вина разлитого, с осколками стекла цветного смешанного. Беспорядок сей был не нападения признаком, не дурного настроения, аль кручины какой, то были следы страсти неистовой, коей предавался царь с любимцем своим. Чем моложе государь русский становился, тем сильнее распалялся жар плоти, и уж нельзя было себя в узде держать, ежели рядом был тот, кто мог бы помочь с жаром этим совладать. Тело Федора гибкое, крепкое, кожа нежная, аки персик, и все чаще зовет опричника к себе владыка ненасытный, все чаще подле себя на ночь оставляет. Стоны срамные да рычание низкое, звериное наполняют палаты, смешиваясь со шлепками влажными и скрипом ложа, на коем два мужа грехом занимались. На сей раз не просто царь с полюбовником сношаться решил, а идею очередную в жизнь воплотить решил. Взял он пояс женский шелковый, что жемчугом украшен был да нитью золотой, и наматывает он его на шею кравчему своему, сам за концы держась да на себя натягивая. Чувствует Федор — дышать тяжко, перед глазами темно становится, а тело горит все от поцелуев пылких да от возбуждения дикого, когда берет его царь глубоко и рвано, входя на всю длину и с каждым толчком все сильнее пояс вокруг кулака наматывая. Свободной рукой грубо ласкает царь естество полюбовника своего, по стволу ведет рвано, пальцев кольцо сжимает плотно. Когда же изливается царь в Федора и его самого до исступления доводит, то в завершении прикусывает грубо он плечо его так, что кровь на коже выступает, и слизывает ее муж грозный, языком игриво водя, будто хищник с раненой жертвой забавляющийся. Федор дышит тяжело, с хрипами, не в силах он даже голову повернуть, однако когда царь все же поднимается с ложа и идет куда-то, через силу на локте привстает и за полюбовником следит. Государь к зеркалу подходит, собой любуется, а улыбка на лице его, еще более моложавом нежели обычно, звериная и опасная. — Ванечка, — начинает было Басманов, тщательно слова подбирая, — соколик мой… — Ежели ты, Федя, мне сейчас вновь про колдовство баять будешь, то можешь забыть ко мне в хоромы дорогу! Взгляд царя острый, резкий, злее обычного, а лицо почти уж с сыновьим по летам сравнялось, став совершенно неузнаваемым, молодым, каким не может быть муж в почтенные годы. — Но бояре, Ваня! Бояре-то уже шептаться стали! — О чем? — Напрягается царь, теперь уж внемля опричнику с куда большим интересом. — Говорят, что царь-то ненастоящий, что ты бес, ведьмой на трон посаженный, а настоящий царь мертв, аль еще где… Чего угодно ожидает Федор, готов даже на себя гнев принять, но не ждет он, что начнет государь русский в голос смеяться, заливисто да озорно, себя по бедру хлопает да слезы, весельем вызванные, перстами смахивает, однако взгляд его ничего доброго не сулит и скалится он, зверю дикому подобно. — Неужто супротив меня, кому молодость силы могучей с каждым днем придает, выступить решили? Молча кивает Басманов, напуганный пуще прежнего, а при виде злого огонька, внутри очей царских затаенного, кажется ему, что сейчас гнев государский прямиком на него обрушится. — Что же, пущай толкуют. Я посмотрю, как они языками чесать будут, как на кол я их посажу за измену! Яко же Рахиль, плачущий о детях своих, так я, многогрешный, плачу о злодеях, кои предательством своим терзают душу мою. Но ежели эти псы поганые думают, что я, яко добрый пастырь, боронящий овцы моя, не хочу погубления души челяди моей и допущу, чтоб измена, гнездо устроившая в земле русской, корни здесь пустила, то я устрою такую расправу над грешниками этими, что вовек в Москве не забудут! Из уголков рта царя русского пена идет, а глаза сумасшествием полны, но не на то внимание обращает кравчий, не то притягивает взор его. Он смотрит в зеркало, где будто в глубине его, из черной беспросветной дали, смотрит на Федора ведьма царем убитая, а вместо глаз у нее две кровавые дыры…

***

      Выходит Федор из опочивальни полюбовника своего в состоянии духа неважном, с ощущением дурного предчувствия. Не знал он, не ведал, как помочь государю русскому, как проклятие ведьмино, что могло смуту в стране навести и самодержца под палача топор подвести, снять. Сам Басманов колдовства не ведал, не знал даже как травами лечить, однако знал он того, кто мог бы помочь ему в этом нелегком деле, а потому велит он коня седлать, торопится, ланиты жаром горят, но не успевает он даже в седло вскочить, как кто-то хватает его за локоть да на себя тащит, обдав перегаром зловонным. Грязной тот был, как всегда на ногах стоявший шатко, и совсем уж близко к кравчему лицо он придвигает, развязно себя ведет, узкие губы облизывая да масляным взглядом по чужому телу водя. — Чего тебе надобно, бражник? — Цедит через зубы Федор, брезгливо губы кривя. — Поди опохмелись! — Как смела наша Федора в царской милости пребывая. — Грязной еще ближе лицо к кравчему ведет, губами почти по устам чужим мажет, а взгляд наглостью светится, уверенностью небывалой. — Что же будет с Федорой, когда одна она останется и некому будет ее защитить? Холодок пробежал по спине кравчего, озирается он по сторонам и кажется ему будто все опричники, что во дворе собрались, на него взглядом Грязного смотрят, погибель обещают долгую, унижений полную. Резко отталкивает он бражника да на коня птицей взлетает, пустив его во весь галоп до тех пор, пока Слобода не скрылась за горизонтом.

***

      Сидит царь в палатах приемных, окруженный опричниками своими да боярами, и взгляды всех мужей собравшихся устремлены лишь на него, полные страха суеверного и недоверия, аки к бесу какому. Про себя уж царь каждому из них казнь заготовил в наказание за предательство и толки, желчи полные, а страх, что в душу закрадывался, от себя отгонял и не позволял неверию в благословение сил высших в сердце зародиться. За столами дубовыми Годунов сидел и Басманов Алексей, верные друзья и соратники, однако не было среди бояр да опричников самых приближенных к нему людей — кравчего Федора и князя Вяземского. Очередное подозрение в душе поселилось, очередная мысль разум травить начала, но тут стольник объявляет о том, что к царю явился Дружина Морозов с челобитной и просит принять его немедля. Входит боярин, голову держа ровно, гордо, взгляд очей его тверд и уверен, и не нравится это государю, который решил, будто божьей помощью ведьмино проклятие побороть сумел, и силу к нему вместе с молодостью вернувшуюся стоит считать благостью и знаком добрым, который царя, знамением отмеченного, ставит отныне еще выше челяди его. Знает владыка, зачем Морозов пожаловал. Много бед сотворили опричники на земле боярина, да и сам царь не отставал от псов своих верных, только делает он вид, будто не ведает, с вестью какой гость явился, и улыбкой ехидной того встречает. — Садись, боярин Дружина! — Говорит государь, на место пустое указывая, что было ниже Годунова. — С чем пожаловать изволил? Стоит боярин, аки столб вкопанный, да на царя неверящими глазами смотрит. Видит он облик его изменившийся, глазу своему не верит, и невольно креститься начинает, дальше к дверям отступая. — Что же ты, боярин, смотришь на меня, как на беса во плоти? — Глумится над гостем незваным государь, с довольством отмечая бледность на лице его. — Али страшен я тебе? — Неужто правда то, что люди глаголят? Неужто воистину подменили царя и самозванца на престол посадили? Багровеет лицо государское, ударяет он посохом по полу в гневе своем, а ропот, что меж рядов при словах этих прошелся, еще пуще злят владыку земли русской. — Так ты меня обвинять в колдовстве пришел? Как смеешь ты, раб лукавый, на меня поклеп вешать? — Боярин шутит, надежа царь. — Подает голос Годунов, с места привставая. — Подлинно стар он, мысль уж путается в голове его. — Да, — молвит государь, перстами по подлокотникам кресла постукивая, — боярин стар, но разум его молод, как я погляжу. Уж больно он любит шутки шутить. Я тоже не против развлечениям предаться в свободное от дел время, да вот некому меня веселить, как шут мой верный скончался. Судороги заиграли на царском лице, обманчиво спокойный голос был острее стали. Велит он кафтан шутовской подать и боярина в него облачить, который стоял недвижимо, статью своей уважение порождая даже в самых низменных прихвостнях изменчивой царской воли. Не сопротивляется он, когда шутовской наряд примерить пришлось, а взгляд очей его ясных вселяет в сидящих поистине суеверный страх. — Быть по-твоему, государь! — Сказал Морозов громко и твердо. — Принимаю царскую милость. Разорили вы земли мои, над девками насильничали и даже парней в покое не оставили, дома пожгли и добро поворовали, но мало вам этого, не веселится душа царская более при виде горя челяди своей! Что ж, попробую я шутки шутить, что государю моему по нраву прийтись должны. В палатах тишина образуется, все взгляды лишь на Морозова устремлены, а тот тем временем ближе к царю подходит да шутовской колпак ему на колени бросает. — Не могу я порадовать тебя чем-то особливо веселым, ведь ты и без того на потехи горазд. Именитых людей травишь на пирах, жен и дочерей их себе да ублюдкам своим на потеху отправляя, вместе с ними по землям скачешь, лошадями народ честной задавливая, но и этого мало тебе! Но я на тебя зла не держу, надежа царь, ибо без меня уж наказание намечено. Слыхал я про ведьмино проклятие, вижу его в действии бесовском. Сам ты бесом стал и подобных к себе приблизил, и будешь ты гореть на костре, как те ворожеи, коих ты к смерти приговаривал, когда увидит народ, что на троне теперь колдун-самозванец сидит! Бледное лицо государское казалось пятнами красными пошло, а пена вновь выступила в уголках рта. Никто не смел прервать речь Морозова, никто слова поперек не сказал, но самое страшное было то, что в момент отповеди его обличительной, слышался всем далекий, будто кажущийся смех женский, коим заливалась ведьма у трона царского стоящая, когда замахивался на нее государь посохом своим. Уходит боярин, речью своей довольный, голову держа высоко и кафтан шутовской на ходу снимая, а опричники с боярами, вслед ему глядя, будто и вовсе окаменели. Все, окромя Малюты Скуратова. — Прикажешь порешать его, государь? Могу прямо сейчас глотку ему вскрыть, ты только вели! — Нет. — Качает головой царь, зубами от злости скрипя. — В темницу его и до казни беречь, чтоб ни волоска не упало с его головы! Малюта послушно кивает, а государь с бешеными глазами к себе в покои устремляется, отшвыривая от себя любого, кто вставал у него на пути. И не видел никто, и не знал, что когда палата приемная опустела, на месте царском ведьма убиенная сидела, а из губ ее разбитых сочилась свежая, алая кровь.