Семь пятниц на неделю

— Расскажи мне про Вечность! — начинает он привычным громким хохотом, когда встречает пред собой уже знакомое лицо. Он ждет этого мига всю свою жизнь: от рассвета до заката, он проходит с этим желанием сквозь мгновения и возвращается на истоки. — Опять ты, — устало выдыхает знакомый, откладывая стопку затертых до дыр бумаг в сторону. Каким бы загруженным не был день — отказать этому лучу света было невозможно. Как и смотреть в глаза. Больно уж ярко они светились свей любовью мира, отобранной тщательно у самых искренних людей. Больно уж печальными они казались. Или ракурс такой, — И почему ты так полюбил его... Бокуто лишь смеялся заразительно шумно, откидывая голову назад: — Как же можно не полюбить настоящий бездонный океан? В нем столько скрыто! Сколько же тысячелетий это продолжалось — сосчитать можно было лишь уделив несколько лет подсчетам. Как иронично, времени у Времени на это не было. Время скоротечно. Бежит, оставляя за собой подобие призрачного следа. Пыль. Прах. Люди называют это воспоминаниями. Некоторые из них стираются, затираются на задворках создания и выцветают. Яркое становится черно-белым бельмом на глазу. «Отпусти прошлое и откройся для нового будущего». Так сказал какой-то человек и Бокуто действительно считает, что он был глубоко несчастен. Глупцом. Как можно жить, не помня прошлого. Как можно открыться для нового, когда забываешь старое. Это как забыть все, что тебя ранит, чтобы по итогу раниться вновь. Прошлое — основа, без которой нет ни Настоящего, ни Будущего, ни даже самой Вечности. Они пересекаются с ним постоянно: Прошлое — высокий, худощавый мужчина, вечно с призрачной улыбкой на лице, словно она вот-вот исчезнет от малейшего дуновения ветра — собеседник интересный. При каждой встрече, доставая свой портсигар, заслоняет окружение густым, жгучим дымом, усаживается на потрепанное кресло и начинает монотонный рассказ. Им спешить некуда, у них в руках — все время мира. Котаро слушает внимательно-внимательно, вникая в каждое слово. Как прошел вчерашний день, как было позавчера, пять лет назад, тысячу. Как было минуту назад. Он не помнит ничего, горит, перегорая тут же, моментально, как дешевая лампочка в подъезде. Он не помнит кем был и кем стал. Настоящее слишком малО, слишком беспомощно на фоне своих "старших" братьев, — теряется, оставаясь незамеченным, лишь иногда вспоминаемое пьяными людьми на застолье. Бокуто — шебутной и громкий. Он всегда яркий и непредсказуемый. Он — момент взрыва фейерверка. Не его запуск, не его пышные искры, а именно то, когда колба разрывается на миллионы осколков. Он — момент рождения. Когда делают первый испуганный, пробный вдох. Он — мгновение смерти, когда тот самый первый вдох становится последним. Бокуто яркий — он меняет в мгновение жизни людей, строя их будущее и изничтожая прошлое, однако никто не помнит о нем. Никто, включая его самого. Он — Настоящее. Краткий миг между Прошлым и Будущем. Песчинка в огромной пустыне Вечности. Все люди, наивные в своем понимании, говорят настоящее ценить, беречь миг, только вот Бокуто на эти слова лишь широко улыбается, с горькой скорбью в глазах, когда вновь видит, как его время проходит, молниеносно перетекая в руки мудрому Прошлому. Ему не жаль, нет. Ему просто чертовски тесно. Настоящее — сборище самых искренних и ярких эмоций: на спине Бокуто миллионы трещин и царапин, которые оставляли чувства, чью силу он просто не мог обуздать. Первое мгновение. Первое и единственное. Неповторимо индивидуальное. Скорбь, страх, похоть, любовь, волнение, счастье, отвращение. Он испытывает это все постоянно — это его работа. Неблагодарно муторная, утомляющая, но скоротечная, насыщенная, быстрая. Ему она нравится. Потому ничего другого у Бокуто нет. Даже всего времени мира. — И чем все закончилось? — спрашивает Котаро, пожалуй, в тысячный раз, — Они жили долго и счастливо? Прошлое смотрит снисходительно любовно, чуть выгибая бровь, и струшивает пепел на прозрачное одеяние: вспыхивает мгновенно, тут же покрываясь сизым дымом и спустя мгновение — как не бывало. Он рассказывал Настоящему эту историю так часто, что уже давно сбился со счета. Сколько еще предстоит ее поведать — одному Будущему известно. — Мальчик мой, — говорит он натяжно утомленно, на что мужчина только хмурится: вообще-то Настоящее было старше, — Они жили счастливо. Правда недолго. — Сколько мгновений? — Пять твоих вдохов. — Как трагично, — выдыхает Котаро настолько тяжело, что шаль одеяния немного колышется. Его вид — отрешенно задумчивый, рука подпирает щеку, и судя по лицу то ли он задумал воскресить персонажей человеческих историй, то ли покорить саму Вечность, не иначе, — Люди такие глупые, а могли бы ведь жить еще и долго. Ладно Ромео — человеческий самец, — Прошлое только осуждающе хмурит брови, — но куда Джульетта то? — Это просто история, Настоящее, не принимай близко к сердцу, — отвечает рассказчик и по медленно подымающемуся взгляду понимает, что будет дальше. Его мгновение прошло. — Какая история? — спрашивает Бокуто совершенно искренне, хмуря сизые брови элегантной дугой, чтобы уже через мгновение округлить рот в немой просьбе «расскажи», однако Прошлое его опережает: он осторожно тушит сигару о ладонь, подымаясь со стула и явно намеревается уйти. Держать его никто не имел права. Жизнь скоротечна: Будущее не раз сравнивало Настоящее с людьми. Они такие же импульсивные, не успевают оглядываться, как приходит время закрывать глаза навечно. Забавно. Их попытки пожить выглядели до интересного скучно, особенно, когда знал, что буде дальше. Чем этот забродивший бульон по итогу закончится. Бокуто был таким же. Наивным, глупым, искренним. Словно слепой котенок, которого кинь в мешок — сам до речки дойдет, если рыбу пообещаешь. Только вот Вечности он казался особенным. В своем коротком моменте явства он умудрялся быть самым весомым, самым заметным. Привлекал внимание, интересовал. Но Настоящее — нестабильный весенний ветер: только пустишь по нему своего воздушного змея, как он сорвется на ураган, выстилая кроны деревьев до самой земли. Или же прекратится вовсе. Вечность — сплошное настоящее, его оборванные моменты из будущего, бережно переданные прошлому времени. Куда ни глянь — Бокуто являлся частью самых важных событий, самый важных фрагментов этой четко налаженной системы. Акааши это ценил. Ценил его сдержанность, отдачу и преданность. Ценил, видя, как строится история из больших и маленьких кирпичей мирского созидания. Люди бы назвали это «работник месяца». Вечность предпочитает считать это долгом и грузом. Акааши хладен. Когда не было ничего, появилось время — хаосное, сбитое, текущее в пространстве без цели и без начала. Он цеплялся в те времена за детали, но вокруг — кромешная тьма, пустота. Отсутствие. Он помнит страх. Липкий, мерзкий, отбивающий в голове неизвестно откуда взявшееся «тик-так». Помнит безысходность. Помнит, как однажды что-то яркое кольнуло перед глазами — робкое, быстрое настолько, что разглядеть точно не удалось. Помнит, как впервые взял в ладони рябящее, мигающее Настоящее, столь мизерное в его руках, что захоти было Вечность раздавить — труда не составило. Но даже тогда Настоящее — горело. Горело первыми в этом мире эмоциями. Страхом, безнадежностью, принятием. Эмоциями самой Бесконечности. Как появилось Прошлое и Будущее Акааши уже не скажет: его взгляд, внимание были прикованы, припаяны к пышущему, живущему Настоящему. Но как же тяжело с каждым мгновением его было замечать. Слышать, как тот рассказывает что-то над ухом, видеть его призрачный след, проходящий мимо, ощущать невесомые прикосновения. Словно падение песчинки после утихнувшего ветра где-нибудь в пустыне: незаметная, непримечательная. Мелочь. Акааши боялся потерять связь, упустить то, что берег под сердцем столько столетий. Боялся до тех пор, пока однажды не смог различить Настоящее в пучине Будущего хаоса. Бокуто каждый раз одинаковый: смотрит влюбленно, искренне, открыто. Он может и обижался, ощущая отчаяние и скорбь внутри, но едва ли мог вспомнить об этих чувствах спустя мгновение. Он знал лишь бесконечную любовь. Бесконечную преданность. Бесконечную отдачу. Он обещал любить Акааши вечно. До момента, пока вновь не наступит пожирающая мгла, оставляя их один на один с неутолимым отчетом времени. Он обещал, точно обещал. Только вот Вечность уже не вспомнит, что же именно. Слишком много мгновений, слишком большое прошлое и обширное будущее. Акааши стал бесконечным потоком времени, спиралью закрученного вокруг собственной шеи. Он помнил лишь начало: страх, темноту и отчаяние. Помнил вспышку яркого света, нежное чувство надежды и стабильность. Только вот уже никак не мог вспомнить, кто был с ним рядом. Для Бокуто Акааши был всей жизнью. Коротким мгновением, сменяющимся новым началом без конца. Для Вечности же Настоящее было всего лишь очередным, незначительным мигом. Прозрачной, незамеченной каплей в гигантском, бурлящем океане.